Я никогда не уеду из деревни!
Я никогда не уеду из деревни! — Кузя, ты зачем опять эту сушёную бошку от рыбы в кабину тащишь? Пыль собирать? Ну сколько можно, ей уже сто лет в обед, скоро сама в труху рассыплется. Фрося стояла на пороге сарая, уперев руки в бока, и смотрела на мужа с тем особым выражением, какое бывает у женщин, проживших с мужчиной не один десяток лет — вроде и сердится, а вроде и улыбка в уголках губ прячется, не хочет наружу выходить, да всё равно проглядывает. Кузьма, сухонький, но ещё крепкий старик с жилистыми руками, загрубевшими от многолетней работы с железом и землёй, бережно обматывал бечёвкой старую голову копчёного леща. Эта часть рыбы и впрямь была древняя — чешуя давно потеряла всякий блеск, стала матовой, будто припорошённой временем. Но держалась она ещё крепко, спасибо добросовестному копчению и тому особому уважению, с каким Кузьма к ней относился. — Фрося, ну ты же знаешь, — он даже не обернулся, продолжая своё занятие, — это ж не просто голова. Это ж память. Батя мой её закоптил, когда я ещё под стол пешком ходил. Он с ней и на тракторе ездил, и в поле работал. А теперь я поеду. Трактор-то новый дали, видала? Беларусь, нуль-нуль совсем, даже пахнет ещё заводской краской. А кабина без леща — сиротская кабина, неуютная. Фрося вздохнула, опустила руки и подошла ближе. От Кузьмы пахло соляркой, свежим хлебом и тем самым неуловимым запахом пожилого, но ещё бодрого мужчины, который с утра успел и скотину покормить, и в кузне побывать, и трактор осмотреть. Она тронула его за плечо. — Ладно уж, вешай свою реликвию. Только гляди, чтоб молодые механизаторы не засмеяли. Скажут — дед Кузьма с доисторической головой рыбы ездит, как шаман с бубном.