Дочь участкового
Дочь участкового 1938 год. Зима. Снег лежал на крыше ДК толстой белой шапкой, и в сумерках казалось, что здание нахлобучило папаху. Ульяна поправила платок, перевязанный под подбородком, и задержалась на крыльце ровно на столько, чтобы стряхнуть налипший снег с валенок. Валенки были старые, подшитые отцом, с аккуратными кожаными заплатками на пятках. Подружки — Зинка и Шура — уже проскользнули внутрь, оставив после себя облачко пара и взволнованный смех. В фойе горели три лампы под жестяными абажурами. Свет был желтый, густой, почти осязаемый. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, на которых уже рассаживались девушки — кто в платке, кто с распущенными волосами, перехваченными лентой. Парни жались у противоположной стены, переговариваясь вполголоса и поглядывая на девушек оценивающе, с той особой деревенской прямотой, от которой у городских барышень, наверное, приключилась бы истерика. Ульяна села на крайнюю скамью, сложила руки на коленях. Ткань юбки — темно-синяя шерсть, перешитая из материнского выходного платья, — чуть колола пальцы. Она не любила танцы. Вернее, не любила ту суету, которая поднималась вокруг этих танцев: девичий шепот, оценивающие взгляды, обязательное хихиканье. Но Зинка уговорила. Сказала — хватит дома сидеть, как старуха, тебе девятнадцать, а ведешь себя как бабка...