Позднее счастье
Позднее счастье В 1978 году в их колхоз привезли новые комбайны «Нева», и с завода на наладку прислали механика — крупного, немногословного мужика. Нюра в тот день об этом ещё ничего не знала, потому что с самого утра у неё не ладилось: доильный аппарат на ферме захрипел, дёрнулся и затих, как загнанная лошадь. Она возилась с ним битый час, разбирала, собирала, пачкала руки в смазке, а он только щёлкал и не тянул. Коровы мычали, доярки ждали, время шло, и Нюра чувствовала, как под платком набухает испарина. — Дай-кась я гляну, — раздалось от ворот. Она обернулась. В проёме стоял мужик, которого она раньше не видела. Широкий в плечах, в брезентовой куртке, с чемоданчиком инструментов. Лицо простое, обветренное, глаза серые, внимательные. — Ты кто будешь? — спросила Нюра, вытирая руки о фартук. — Павел. С завода. Комбайны ваши налаживаю. Аппарат твой слышал — он у тебя на весь двор стонет. Он подошёл, опустился на корточки, открыл чемоданчик. Нюра стояла рядом, смотрела, как он работает: спокойно, без суеты, будто всю жизнь только и делал, что чинил сломанное. Пальцы у него были в старых мозолях, ногти коротко стрижены. Через десять минут аппарат зажужжал ровно, уверенно, как новенький. — Вот и всё, — сказал Павел, поднимаясь. — Обращайся, если что. Я тут недели на три. Он ушёл. Нюра ещё долго стояла и смотрела ему вслед, и сама не заметила, как поправила платок под подбородком — движение, которое она делала только тогда, когда волновалась. А волноваться ей было вроде бы не с чего. Мужик как мужик. Приезжий. Мало ли их, приезжих, по колхозам ездит? Нюра жила на краю села, в старом доме с резными наличниками, которые ещё муж вырезал. Дом был крепкий, но давно просил мужской руки: то крыльцо подгнило, то ставня отвалилась, то дрова некому было наколоть. Она всё делала сама — привыкла. Пятнадцать лет как одна. Пятнадцать лет как в чёрном. Мужа её, тракториста, убило на лесозаготовках — придавило бревном. Нюре тогда было двадцать семь. На руках — сын-первоклассник и трехлетняя дочка. Свекровь, женщина жёсткая и прямая, сказала ей на похоронах, не понижая голоса: «Теперь ты вдова. Твоё дело — детей поднять. О себе забудь». Нюра послушалась. Не потому, что была слабая, а потому, что иначе не умела. Она надела чёрное платье и тёмный платок и с тех пор их не снимала. Сначала — по мужу. Потом — по привычке. Потом — потому что уже и не помнила себя другой. Деревенские её уважали. Звено Нюры всегда давало лучшие надои в районе — не потому, что коровы у неё были особенные, а потому, что она сама вставала в четыре утра и уходила с фермы, когда уже темнело. Она знала каждую корову по имени, по характеру, по тому, как та жуёт, как дышит, как ставит ноги. Но при этом её жалели. «Ох, Нюра, — говорили бабы, — вся в работе, вся в чёрном. Как монашка. И ведь молодая ещё совсем, а живёт как старуха». Нюра слышала это и не обижалась. Ей казалось, что так и надо...