Дарья
Дарья В 1935 году, в конце сентября, когда Ангара уже наливалась свинцовой тяжестью и по утрам у берегов хрустел первый лёдок, в деревне нашли мёртвого человека. Лежал он у складов на базе, лицом в землю, а рядом — топор. Чей топор, долго гадать не пришлось: на обухе была насечка в виде кедровой шишки, которую Сергей, муж Дарьи, выжег ещё прошлой осенью, когда точил инструмент для лесной делянки. Дарья узнала об этом от бабы Нюры, которая прибежала к колодцу ни свет ни заря, забыв про своё ведро. — Дашка! Дашка, беда-то какая! Митьку-соседа убили, а топор-то Серёжкин нашли! Милиция уже у сельсовета стоит, за твоим идут! Дарья не помнила, как добежала до дома, как схватила тёплый ещё кожух мужа, как метнулась за огороды, через жнивьё, к лесу. Она знала только одно: Сергей с вечера ушёл на делянку, ночевать не пришёл, а значит, успеет предупредить. Дорогу она знала наизусть — сколько раз носила ему еду в узелке, сколько раз сидела у костра, пока он пилил сухостой. Он рубил дрова, когда она выскочила на поляну. Увидел её — и топор опустил. — Серёжа, родненький, за тобой идут! Митьку на базе нашли мёртвого, а топор твой рядом! Не ты это, я знаю, не ты, но они не поверят! Сергей не стал спрашивать, кто и почему. Только посмотрел на неё долгим взглядом — так смотрят, когда прощаются, — снял с себя пиджак, накинул ей на плечи, потому что она выбежала в одной кофтёнке, и сказал тихо: — Домой иди. Никому ни слова. Я дам знать, где меня искать. И ушёл в тайгу. Только топор взял — тоже с шишкой на обухе. Дарья стояла на поляне, пока шаги его не стихли среди кедров, потом повернулась и пошла обратно. Ноги не слушались, но лицо она держала. У околицы уже толпились мужики с ружьями, милиционер в кожанке что-то кричал, а Яков Митрич, отец Сергея, стоял у своей калитки — седой, кряжистый, и руки у него тряслись.