Меня разбудил истошный крик петербургской вороны. Сверила часы, в Питере пять, в Тюмени...
Меня разбудил истошный крик петербургской вороны. Сверила часы, в Питере пять, в Тюмени семь. Не могу понять, по какому времени я живу. Оба были чужими. За окном серело небо, колыхалась тяжёлая кленовая листва. Ворона не унималась. Я её не видела, но казалось, что кричала она у самой форточки. Ливень обрушился на город одним сплошным залпом. Запахло землёй. Я провалилась в сон. Проснулась от тишины, дождь ушёл, оставив мокрый асфальт и низкое пасмурное небо. Днём пошли на Смоленское к А. Балабанову. Читала могильные надписи, говорят, что так ты словно вызволяешь из небытия когда-то живших людей. И воробей на фонаре, И набережная с закатами, И размышленья о добре, О смерти, о любви, о фатуме, Вся жизнь с вопросами проклятыми, Всё, всё поместится в тире, Поставленное между датами… — вспомнились строчки Ивана Елагина А пока я думала об этом, по руке пробежал муравей, живой, суетливый, не знающий ни дат, ни тире. Смахнула его в траву. Я поняла, время, оно разное. Есть время часов и оно тикает, его сверяют, в нём ставят тире. Есть время памяти, оно нелинейное: там Балабанов всё ещё снимает, а Елагин всё ещё пишет. А есть время муравья, оно текучее, оно в движении лапок, в запахе земли после ливня, в крике вороны, который не вписывается ни в один часовой пояс. Я живу во всех сразу.