Беглец
Беглец На автобусной остановке в порядке частной инициативы вывешено объявление: «Внимание! Потерян, сбежал или украден молодой муж Хромов Шура». Объявление написано от руки, чернилами, которые расплылись от дождя, но всё же читается. Внизу приписка: «Просьба вернуть за вознаграждение. Или хотя бы сообщить, где он, чтобы я знала, куда не ходить». Я стоял на остановке, ждал автобус и читал это объявление три раза подряд. Мне казалось, что я что-то упускаю. Потом подошла женщина в бигуди и сказала: — Вы не Шура? — Нет, — говорю, — я не Шура. — А похожи, — сказала она с сожалением. — Такой же худой и с таким же выражением лица, будто вас заставили есть манную кашу. — Это не выражение лица, — обиделся я. — Это я замёрз. — А Шура тоже всегда мёрз, — кивнула женщина. — Его жена, Зинаида, ему свитер связала, а он его в парке на скамейке оставил. Говорит, свитер его полнит. Как будто его что-то могло полнить! Он весил пятьдесят два килограмма в мокрой одежде. Автобус не приходил. Женщина продолжала: — Вы не подумайте, Зинаида не злая. Она просто громкая. Она когда его искала, весь двор обежала и кричала: «Шура! Шура!» А потом села на лавочку и сказала: «Ну и ладно. Всё равно он посуду не мыл». — А куда он мог деться? — спросил я из вежливости. — Да кто ж его знает. Может, в Тверь уехал. У него там тётка. Или не тётка. Просто женщина, которая его в детстве в кино водила. Он про неё всегда вспоминал, когда Зинаида его ругала. Говорил: «Вот Валя бы меня поняла. Валя бы мне не говорила, что я бездельник и дармоед». — А он был бездельник и дармоед? — Он был поэт, — вздохнула женщина. — Это почти то же самое, только с претензией. Тут подошёл ещё один гражданин, в кепке и с авоськой, и тоже стал читать объявление. Прочитал и сказал: — Я его видел. — Где? — встрепенулась женщина. — Вчера. В гастрономе. Он стоял у витрины с сыром и плакал. — Почему плакал? — Не знаю. Может, сыр дорогой. Может, жизнь тяжёлая. Я не спрашивал. Я спросил, не он ли Хромов. А он сказал: «Нет, я другой Хромов». И убежал. Только шарф за ним развевался. — Это его шарф, — подтвердила женщина. — Зинаида ему этот шарф на годовщину подарила. Он его не любил, но носил. Говорил, что шарф как удавка, но тёплый. Автобус всё не приходил. Мы стояли втроём и обсуждали чужую семейную жизнь, как будто это было наше любимое занятие. Гражданин с авоськой предложил: — Может, его вообще никто не терял? Может, он сам себя потерял? — Как это? — не поняла женщина. — Ну, знаете, как бывает. Живёт человек, живёт, а потом смотрит на себя в зеркало и думает: это не я. Это какой-то Хромов Шура. А я — не он. И уходит. — Куда? — Никуда. Просто перестаёт быть Хромовым Шурой. Начинает быть кем-то другим. Например, Сергеем. — Почему Сергеем? — Не знаю. Первое, что пришло в голову. Женщина задумалась. Потом сказала: — Зинаида бы сказала: «Никакой он не Сергей. Он Хромов Шура, и точка. Пусть вернётся и вынесет мусор». Тут подъехал автобус. Мы все вошли. Женщина села у окна и ещё долго смотрела на объявление, пока оно не скрылось из виду. А я подумал: вот едет человек в автобусе, и никто не знает, что он, может быть, тоже беглец. Только объявления про него никто не написал. Потому что некому. Гражданин с авоськой сел рядом со мной и сказал: — А вы, извините, не Хромов? — Нет, — говорю. — Я не Хромов. — А похожи. — На кого? — На человека, который однажды уйдёт и не вернётся. Я промолчал. Автобус ехал. За окном мелькали дома, деревья, люди с авоськами. И где-то среди них шёл Хромов Шура, молодой муж, потерянный, сбежавший или украденный, в нелюбимом шарфе, и, возможно, был счастлив. А Зинаида, вероятно, уже писала новое объявление. Потому что терять — это её работа. А находить — уже не её.