всем обязан разводить. А меня, значит, во вторую очередь?»
всем обязан разводить. А меня, значит, во вторую очередь?» Николай попытался объяснить, что развод — дело ситуативное, что нельзя постоянно разводить с утра до ночи, что это ж не работа, что надо и самому ездить, но Геннадий не слушал и ушёл, шурша обидами, как сушёными грибами в мешке. Потом пришла тёща. Тёща, надо сказать, пришла не по своей воле — её прислала жена Николая, Галина, которая внезапно осознала всю двусмысленность заголовка и потребовала объяснений. «Ты что, Степаныч, и вправду по разводам?» — строго спросила тёща, стоя на кухне со скрещёнными руками. «Нина Петровна, это про машины», — обречённо ответил Николай. «Про машины? А с Галиной тогда что было? Может, ты и меня развёл, когда я тебе рассаду на правом берегу давала?» Разговор шёл долго и был полон непонимания, как это всегда бывает, когда о человеке пишут в газете. Потом пришли соседи и попросили развести два велосипеда, застрявших сенями. Николай честно попытался, но велосипеды, к его стыду, не разошлись, а сцепились ещё сильнее, и пришлось звать слесаря. Соседи ушли разочарованными. А через день по всему району пошёл слух, что Николай, мол, уже не тот. Самое же неприятное случилось в июне, когда в наш район приехала съёмочная группа из областного телевидения. Они хотели снять сюжет про легенду. Николая обрядили в жилетку, поставили на видном месте и попросили «показать класс». «Сейчас я по сигналу выезжаю, а вы, Николай Степанович, красиво так разводите», — распорядился режиссёр, молодой человек в спортивном костюме и с серьгой. И тут произошло непоправимое. На сигнал выехал не равнодушный сосед на «Жигулях», а операторский автобус с камерами, техниками и обедом. Николай, привыкший к делу спокойно, встал, глянул солидно, как учил, и начал пятиться. Но операторский автобус, видимо, не знал про древних греков и попёр напрямую. Николай пятился. Автобус наступал. Николай пятился быстрее. Автобус тоже. Кончилось тем, что Николай Степанович въехал задним ходом в забор местного Дома культуры, снеся при этом куст сирени, о чём до сих пор скорбит вся местная интеллигенция. Сюжет не вышел. Режиссёр долго ругался словами, которых не было в его спортивном костюме. А Николай стоял, потирая лоб, и думал о превратностях славы. «Ну вот, — сказал он вечером жене. — Был чемпион, а стал клоун». «Не клоун, — возразила Галина, примирительно наливая чай. — Просто человек, который умеет сдавать задом. Тоже, между прочим, искусство. Не всякий так может». Николай вздохнул. Он подумал, что чемпионский титул — это как тяжёлая шуба летом: и людям приятно посмотреть, и тебе тепло, только ходить неудобно. А потом решил: ладно. Пусть пишут. Пусть смеются. Он всё равно будет ездить по своему закону — не быстро, зато без аварий. И если на пути снова попадётся кто-то неуступчивый, он снова встанет солидно и медленно попятится, потому что это не просто развод — это способ мирного сосуществования людей на узкой дороге жизни, где всем хочется проехать, а места на всех не хватает. С тех пор прошло время. Титул чемпиона с Николая не сняли — в газете не написали. В гараже на доске объявлений так и висит вырезка с заголовком, слегка пожелтевшая от солнца. Николай на неё не смотрит. Он смотрит вперёд — туда, где начинается узкая улица, где кто-то уже едет навстречу и не знает, что навстречу ему едет человек, умеющий сдавать задом лучше всех в регионе.