ностью».
ностью». — Вы знаете, — сказала она, — мне даже на работе сказали. Мария Тимофеевна из отдела кадров. Говорит: «Клава, я от тебя не ожидала». А я ей: «Чего не ожидала?» А она говорит: «Ну, это самое». И молчит. И я молчу. Мы обе молчим. Так и расстались. — Надо что-то делать, — сказал я. — Пойти к людям. Объяснить. И мы пошли. Мы созвали общее собрание жильцов. Мы повесили объявление: «По вопросу моей ночёвки у Клавдии Петровны». В последней строке я добавил: «Повестка: 1. Отчёт. 2. Касса. 3. Лестница». Люди пришли. Пришло человек сорок. Пришла баба Шура с кошкой — кошку, видимо, мобилизовали для важности. Пришёл дворник Семён, который к этому времени уже рассказывал всем, что я «убегал от Клавдии через балкон». Пришла почтальонша, у которой была своя версия: будто Клавдия Петровна держала меня в доме «взаперти, потому что голодного приютила». Я поднялся на стул. Стул покачнулся. Кошка напряглась. — Уважаемые! — начал я. — Я ревизор. В тот вечер мы с Клавдией Петровной сверяли трёстасорок рублей. Триста сорок! Вы понимаете? Из кассы! — Я помахал папкой. — Вот, всё здесь. С подписями. Тишина. Потом из задних рядов: — А чего ночью-то? Днём не сверялось? — Днём не сверялось! — честно ответил я. — Это почему же? И вот тут, дорогие мои, я вдруг понял, что нет на свете такой папки, такого галстука и такой ревизорской выдержки, чтобы объяснить сорока жильцам, что триста сорок рублей в кассе взаимопомощи могут сверяться до половины третьего ночи. Люди смотрели на меня с доброжелательным любопытством. Им было совершенно неинтересно про кассу. Им было интересно, как это так: жил-жил человек — и вдруг ночевал. — Значит, так, — подытожила баба Шура, когда я закончил. — Ты, милок, парень видный, спору нет. Только в следующий раз, как заночуешь, — ты уж не оправдывайся. Ты женись. Собрание зааплодировало. Клавдия Петровна уронила брови в кофе. Я уронил папку. Кошка уронила достоинство и убежала под забор. Так и закончилось общественное мнение — превратилось в семейное. Женился я, кстати, через полгода. Кассу мы сошлись в конце концов, триста сорок рублей нашлись — в папке, у меня. А баба Шура каждый раз, встречая меня на лестнице, прищуривается и говорит: — Ну что, сверяльщик? Как ведомость? И я отвечаю: — В порядке ведомость. Спать не идём — живём.