Общественное мнение
Общественное мнение Я заночевал у неё совершенно случайно. Клянусь, это была самая невинная ночёвка в истории человечества. Ну, может, не самая, но близко к тому. Дело было так: мы с Клавдией Петровной засиделись над отчётом — она бухгалтер, я внештатный ревизор, и в тот вечер мы до хрипоты спорили, куда делись триста сорок рублей из кассы взаимопомощи. Спор затянулся до половины третьего. Когда я наконец поднялся, чтобы уйти, выяснилось, что лифт отключили, а лестница на девятом этаже заперта на ночь — дом новый, ключи у консьержки, а консьержка, как назло, ушла на свадьбу племянницы и вернётся к утру. Вот я и остался. На диване. В коридоре. С полотенцем на ногах. Клавдия Петровна спала в комнате, я спал в коридоре, между нами была стена и, что немаловажно, целая вечность. Утром я вышел из подъезда — и попал в извержение вулкана. Первая, кто мне встретилась, была баба Шура с первого этажа, которая в шесть утра всегда выгуливает свою кошку. Кошка — на поводке, баба Шура — в халате. Увидев меня, она замерла, и её кошка, воспользовавшись паузой, подкралась к голубю. — Так-так, — сказала баба Шура таким тоном, будто поймала меня с поличным на месте преступления. — А Клавдия-то мне говорила, что она женщина одинокая, порядочная… — Я ревизор, — сказал я. — Мы всю ночь сверяли ведомость. — Оно и видно, — кивнула она на мою мятую рубашку. — Ведомость. Сверяльщики. Чай, ведомость-то в одной комнате лежала? И пошла. Походка у неё была не старушечья, а какая-то спортивная, словно она торопилась срочно донести новость до ближайшего телефона-автомата, к которому её не подключили, но она и сама справится. К обеду новость облетела дом, к вечеру — двор, к концу недели — микрорайон. В формате, разумеется, обогащённом деталями. В дворовой версии я уже был не ревизором, а каким-то «приезжим, из столицы, с усами». В версии подъезда номер пять я якобы приехал на белой машине. Машины у меня отродясь не было, но это обстоятельство никого не смущало. В версии гаражного кооператива я ночевал не в коридоре, а в саду, и не на диване, а в гамаке. Фантазия у народа — богатая, отчётливая, я бы даже сказал, бухгалтерски точная. Через неделю ко мне в ревизионное управление пришёл начальник. — Слышал про вас, — сказал он, глядя куда-то мимо меня, в окно. — Ну, что вы там… в подъездах ночуете. — Товарищ начальник, — взмолился я, — это недоразумение. Отчёт. Касса. Лестница на замке. — Я всё понимаю, — сказал он с той особой интеллигентной печалью, с какой говорят о смерти дальних родственников. — Молодость, чувства. Но вы понимаете, управление — это коллектив. А коллектив имеет… так сказать… мнение. — Общественное, — подсказал я. — Вот именно, — обрадовался он. — Вы очень точно сформулировали. И пока это мнение не… — он покрутил рукой в воздухе, — не уляжется, я бы вас попросил посидеть дома. Отчёт всё равно уже готов. Дома я сидел две недели. За эти две недели во двор вышла новая версия: будто бы я у Клавдии Петровны не ночевал, а жил. Уже месяц. Уже с чемоданом. Уже с котом. Кота у меня, кстати, действительно нет, но в этой версии он был рыжий и счастливый. Тогда я решил действовать. Я пошёл к Клавдии Петровне — теперь уже при свете дня, официально, в галстуке, с папкой под мышкой, чтобы любой, кто увидит из окна, понял: человек пришёл по делу. У подъезда меня встретила баба Шура. Она уже не выгуливала кошку — кошка, видимо, устала от социальной жизни. Баба Шура просто стояла и смотрела, как я подхожу, будто я артист, а она — критик. — Добрый день, — сказал я громко. — Я по отчёту. Клавдия Петровна меня ждёт. По делу. Вот папка. — Папочка, — с уважением кивнула баба Шура. — Значит, с папочкой теперь ходим. — Это документы! — Всякое документы, — загадочно ответила она и скрылась в подъезде с видом человека, который только что получил повышение. Клавдия Петровна встретила меня в дверях с лицом женщины, которая за месяц успела побывать в роли разлучницы, вдовы, а также — по версии почтового отделения — женщины, которая «проживает с приезжим, усами и подозритель