секундами, когда не нужно никуда бежать.
секундами, когда не нужно никуда бежать. Потом тишина ушла. Сначала её вытеснил телефон с уведомлениями от магазинов, обещавших скидку именно сегодня. Затем телевизор, который знал всё на свете и ничего не умел. Затем радио с бодрым голосом, сообщавшим, что сегодня, к счастью, вторник. К счастью для кого? Тишина не выдержала и ушла, оставив меня одного с утюгом. Утюг, однако, оказался молчаливым и стойким. Он простоял всю вахту, ни разу не проявив ультиматумов, и в его обществе я понял: чтобы писать о смерти, не обязательно быть мёртвым. Достаточно, чтобы тебя отключили от всех сетей, и ты сам превратишься в некролог — старомодный, мало кому нужный и, слава богу, ещё живой. Я писал его целый месяц. Соседи, не видя меня, начали здороваться с моей дверью. Курьер оставил у порога посылку и записку: «Если вы живы, распишитесь». Я расписывался накануне и промахнулся — вместо подписи вышло «С уважением, Иван Петрович». Курьер пришёл в ужас. А редактор всё ждал. Он звонил и спрашивал: — Ну как? Плачет уже кто-нибудь? — Плачет, — отвечал я. — Но не над тем. Слово «некролог», между прочим, происходит от греческого, где означает не совсем то, о чём мы думаем. Но я не стану вас утомлять филологией: у меня и без неё на столе лежит три тысячи знаков о том, как ушла тишина и как на её месте выросла клумба уведомлений. Тут поневоле задумаешься о вечности. И вот, дорогие читатели, я закончил. Скажу честно: Иван Петрович из моей папки так и не объявился. Может, он жив и сейчас что-то починил у себя на кухне. Может, он смеётся над всей этой затеей. Я на него не в обиде: настоящая жизнь вообще не любит, когда её записывают в папку. А некролог я сдал. Правда, в последний момент переписал последнюю фразу: «И да будет ему хорошо и сейчас, и потом, и, если можно, ещё немножко потом». Редактор прочитал, хмыкнул и сказал: — Странно как-то. Но чувствуется. Что ты, собственно, отключил? — Всё, — ответил я гордо. — И утюг? — И утюг. Он посмотрел на меня пристально и произнёс то, что я теперь ношу в записной книжке: — Надо было ещё и некролог отключить. Тогда бы нервы сэкономил. Я вышел из редакции. На улице был вторник — к счастью, чьей-то. Собака Михалыч брехала на голубя. Всё было живо, всё шумело, и это было прекрасно, как единственная неотключённая вещь в мире.