Она взяла сумку. Повернулась к двери.
Она взяла сумку. Повернулась к двери. — Лик… — начал он. — Не надо, — она не обернулась. — Просто сделай. Пожалуйста. И вышла... На улице было прохладно, но воздух пах свежестью, как после дождя. Лика шла и чувствовала, как с плеч сползает что-то тяжёлое. Не всё. Но часть. ...У родителей было тихо. Мама заваривала чай, отец читал газету. Никто не спрашивал: «А где Артём?» Никто не вздыхал. Просто мама сказала: «Садись, поешь. Ты бледная». Лика сидела на кухне, ела пирог, слушала, как тикают часы, и вдруг поняла, что забыла, как это — быть просто дочерью. Не женой, не мамой, не спасателем. А просто человеком, которому можно сказать: «Я устала». — Что-то случилось? — мама села напротив, посмотрела внимательно. — Да, — вдруг призналась Лика. И впервые за долгое время не стала подбирать слова. — Всё. Случилось. Мама не стала читать нотации. Просто накрыла её руку своей. — Посиди, — сказала тихо. — Отдохни. Мы рядом. И Лика посидела. Почитала книгу на веранде. Посмотрела на небо. Поговорила с отцом про старые фильмы. И поняла: это не решение. Но это передышка. А передышка — уже победа... ...Вечером она вернулась. Артём был дома. Дети бегали, смеялись. На столе — пицца, не идеальная, но настоящая. Артём стоял у раковины, мыл посуду. — Прости, — сказал он, не оборачиваясь. — Я… не думал, что это так на тебя давит. — Я тоже не думала, — призналась Лика. — Но я больше не могу делать вид, что всё нормально. Он кивнул. Молча. Без оправданий. ...Они не решили всё в тот вечер. Не подписали договор, не поклялись, что теперь будет по-другому. Но в воздухе что-то изменилось. Как будто трещина появилась, но через неё наконец-то пошёл воздух. Лика села на диван, притянула к себе детей, уткнулась носом в их волосы. И подумала: «Может, не будет идеального решения. Может, Тамара Игоревна так и будет звонить. Но теперь у меня есть право сказать: “Сегодня — не мой день”». И этого пока было достаточно.