...Светлане, ее матери, было сорок шесть. Она владела тремя салонами ателье — два в Бал...
...Светлане, ее матери, было сорок шесть. Она владела тремя салонами ателье — два в Балашихе, один в Ногинске — и ездила на белом «крузаке». Муж её, Игорь, строил загородные дома под ключ. Они жили в коттеджном посёлке за Электросталью, с участком в пятнадцать соток, газоном, который стригли раз в неделю, и верандой с плетёными креслами, откуда открывался вид на пруд. Светлана выложила фото этого пруда в «одноклассниках» — закат, отражение, уточки. Сорок восемь лайков. Нина не лайкнула. Не из вредности. Просто не смогла... ...Нина помнила другую маму. Той, другой, было тридцать, потом тридцать пять. Они жили в двухкомнатной квартире на улице Карла Маркса, с обоями в мелкий цветочек и чугунной батареей, которая как не в себе, пылала жаром с ноября по март. Отец, Геннадий, работал на местном заводе — слесарем, потом кладовщиком, потом никем. Пил. Не запоями — это Нина потом поняла, — но ровно, методично, каждый вечер, как принимал лекарство. Мама работала на двух работах: утром — в поликлинике, уборщицей; вечером — шила на дому, чужие шторы, чужие простыни. Швейная машинка стучала до двенадцати ночи. Нина засыпала под этот стук. Вещи ей отдавала тётя Тамара — мамина сестра, у которой было три дочери, все старше Нины. Нина носила то, что спускалось по цепочке: колготки со штопкой, куртку с оторванной пуговицей, которую тётя Тамара пришила нитками другого цвета. Кроссовки — китайские, жёсткие, с подошвой, которая отслоилась после первого же дождя. Кроссовок было много: одни — от младшей кузины, другие — от соседки сверху, третьи — из секонд хенда. Нина не помнила новых кроссовок до девятого класса. Первый телефон — «нокия», кнопочная, чёрно-белый экран — появился, когда ей было шестнадцать. Мама копила на него полгода. Нина помнила, как мама принесла его — в пакете, не в коробке, потому что коробка порвалась. Сказала: «Ну вот. Чтобы я знала, где ты». И всё. Не было торжества, не было «поздравляю, доченька». Просто: чтобы я знала, где ты. Это была формула. Знать, где ты. Не — как ты. Не — что с тобой. А где ты. Отец ушёл, когда Нине было четырнадцать. Не хлопнул дверью, не устроил скандала — просто однажды не вернулся с работы. Потом позвонил, через три дня, сказал, что живёт у женщины. «Ну всё, — сказала мама, — допрыгался». И больше о нём не говорила. Как будто его и не было. Как будто Нина сама себя родила... Нина училась. Не потому, что хотела — а потому, что не было другого пути. После школы — медицинский колледж в Москве, комната на четверых. Стипендия — сущие копейки. Подрабатывала: мыла лестницы в подъезде соседнего дома, помогала в столовой, раздавала листовки у метро. Один раз — в день рождения, семнадцатый — позвонила маме. Хотела, чтобы та хоть слово сказала. Мама была на работе. «Нин, я перезвоню». Не перезвонила... — А ты что, — спросила Вика, соседка по комнате, — обиделась? — Нет, — сказала Нина. — Просто устала. Это была правда. Она устала. Устала так, что усталость стала кожей, которую носила, к которой привыкла. Как к штопаным колготкам. А потом случилось то, чего Нина не ждала... Мать нашла себя. Нет — не так. Мать нашла деньги. Деньги нашли мать. Кто-то из маминых клиентов — женщина, которая делала шторы для дачи, — предложила ей пойти в долю: открыть салон. Небольшой, в Балашихе, две комнаты. Мама умела шить и умела разговаривать. Оказалось, этого достаточно. Салон вырос. Потом второй. Потом третий. Потом мама поехала на обучение в Москву, потом — на семинар в Санкт-Петербург. Потом познакомилась с Игорем. Игорь был не из их мира — из другого, где есть «крузаки», участки по пятнадцать соток и веранды с видом на пруд...