Свадьбу сыграли тихо, без Нины. Не то чтобы не позвали — Нина узнала постфактум. Мама п...
Свадьбу сыграли тихо, без Нины. Не то чтобы не позвали — Нина узнала постфактум. Мама позвонила, сказала: «Мы с Игорем расписались. Там, в загсе. Ну, без народу». Нина сказала: «Поздравляю». Мама сказала: «Спасибо». Пауза. «Ну, как ты?» — «Нормально». Пауза. «Ладно, я побежала, у меня клиентка». Клиентка. У Нины был один клиент в жизни — Лёва, три года. Зубы режутся, температура, бессонная ночь. Клиентка... Когда Лёве исполнилось четыре, Нина позвонила маме и спросила прямо — впервые прямо, без обходов, без «как бы между делом»: — Мам, ты не хочешь к нам приехать? Лёва тебя не помнит уже. Он спрашивает, где бабушка Света. — Нин, ну что ты. Я не могу сейчас. Стёпка маленький, мне нельзя далеко ехать, у него аллергия на собачью шерсть, тут у Игоря собака, мы её отвезли к его матери, а Стёпка без неё плачет, и вообще у меня запись на массаж в пять, и… — Мам. — Да? — Стёпке полтора года. Он и так всегда с тобой. А Лёве четыре. И ты его не видела семь месяцев. Тишина. Потом — осторожно: — Нин, ты что, обвиняешь меня? — Я не обвиняю. Я говорю. — Ты говоришь так, будто я плохая мать и бабушка. — Я говорю так, будто у тебя два ребёнка. Дочь и сын. Но помнишь ты об одном. Мать повесила трубку. Не со злостью — с обидой. Обиженная тишина легла между ними, как простыня на швейной машинке, — плотная, гладкая, без единой складки. Нина не перезвонила. Не из гордости — из усталости. Опять усталость. Та самая, к которой она привыкла, как к коже. ...Однажды в октябре — серый вторник, мелкий дождь, лужи во дворе — Нина повела Лёву в садик. Он шёл, держал её за палец, и ботинки его были новые — Нина купила, сэкономив на косметике, — и он ими гордился. Остановился у лужи, посмотрел. — Мам, можно попрыгать? — Можно. Но один раз. Он прыгнул. Один раз. Потом посмотрел на неё снизу — мокрые колготки, мокрые ботинки, — и сказал: — Спасибо. Нина присела. Обняла. Вдохнула родной запах. И подумала: вот. Вот это — всё, что мне нужно. Вот этот человек. И я для него — всё. Целый мир. А мама моя для него — фотография на полке. Стоит, улыбается, такая вся бумажная...