Он не спросил, с кем она едет. Не спросил, где они остановятся. Не спросил, почему имен...
Он не спросил, с кем она едет. Не спросил, где они остановятся. Не спросил, почему именно она, а не кто‑то ещё. Ему было всё равно. Кира смотрела, как он убирает тарелку в раковину, как привычным жестом открывает холодильник, и чувствовала, как внутри что‑то окончательно отрывается. Как лист от ветки. В субботу Кира собирала чемодан. Достала бельё, купленное сто лет назад и ни разу не надетое, — чёрное, кружевное, не очень удобное, но красивое. Положила платье, туфли на каблуке. Духи, пахнущие жасмином. Она знала, что делает. И не обманывала себя. Не «на всякий случай» положила она это бельё. Не «потому что удобно» выбрала платье на каблуках. Она собиралась в другую жизнь. И в этой другой жизни не было Стаса, пива, телевизора, пустых кастрюль из‑под пельменей. Был тёплый взгляд, горьковатый запах, руки с аккуратными ногтями и голос, который говорил: «У вас отличный вкус». «Может, ничего не произойдёт, — думала она, застёгивая молнию. — Может, мы просто поедем, поработаем, и всё. Два номера. Как коллеги». Но где‑то глубоко, под этим «может, ничего», шевелилось другое: «А если произойдёт?» И она не отгоняла эту мысль. Не знала, чего хочет больше — чтобы произошло или чтобы нет. Просто собирала чемодан. ...А утром в воскресенье младшая проснулась с заложенным носом. Чихнула пару раз. Кира измерила температуру — тридцать шесть и семь. Обычный насморк, ничего страшного. И тут на Киру накатило. Она стояла в ванной, держала в руках градусник и смотрела на своё отражение. На женщину, которая собиралась в Казань, чтобы переспать с начальником. На жену, которая врала мужу. На мать, которая оставляла детей на четыре дня. И вдруг вся эта конструкция — командировка, два номера, чёрное бельё, горьковатый запах — показалась ей карточным домиком, который рухнет от любого неверного движения. Страх пришёл не из головы. Он поднялся откуда‑то из живота — липкий, тошнотворный, животный. Она представила, как они сидят в самолёте, как их плечи соприкасаются, как он открывает ей дверь в гостиничный номер — и у неё перехватило дыхание не от предвкушения, а от ужаса. И одновременно — ясность. Резкая, болезненная, как вспышка. «Что я делаю? — подумала она. — Что я делаю? Я же всё разрушу. Не Стасу — себе. Себе всё разрушу. Детям. Вот этой девочке с красным носом, которая сейчас спит в соседней комнате. Я вот‑вот перейду черту, за которой нет дороги обратно. И никто меня не вернёт. Ни Максим Андреевич с его тёплым взглядом, ни Стас с его равнодушием. Я останусь одна. С кружевным бельём в чемодане и виной, которая не отстирается». Она достала телефон. Пальцы дрожали. Набрала: «Максим Андреевич, простите, я не могу ехать. У дочки температура, подозрение на грипп, я нужна дома». Ответ пришёл через минуту: «Очень жаль. Поправляйтесь. Я всё понимаю. Детям нужна мама». И вот это «я всё понимаю» — спокойное, достойное, без единого упрёка — добило её окончательно. Он понимал. Он всегда понимал. И именно поэтому она сейчас сидит в ванной, сжимает телефон и ревёт, как девчонка. Потому что он был лучше. Он был в сто раз лучше всех мужчин, которых она знала. И именно поэтому она не поехала. Потому что лучше — не значит её. Потому что симпатия — это не любовь. А измена — это не выход. Она плакала долго. Потом умылась холодной водой и вышла. Стас с детьми завтракали на кухне. Старший весело болтал, младшая капризничала над тарелкой, муж что‑то читал в телефоне. Никто не заметил её заплаканных глаз. В понедельник Кира не пошла на работу — оформила больничный. Сидела дома, варила суп, гладила бельё. И каждую свободную минуту открывала ноутбук и заходила на сайты с вакансиями. «Требуется офис‑менеджер. Опыт работы от трёх лет. Заработная плата — по результатам собеседования». «Помощник руководителя. Полная занятость. Стрессоустойчивость, знание делопроизводства». «Офис‑менеджер в дружный коллектив». Она листала объявления и не видела их. Перед глазами стоял его кабинет, его руки, его голос. Она хотела написать ему: «Я больше не выйду. Простите. Я трусиха. Я не смогла»