«Вера опять приезжала. Привезла таблетки и вкуснючие огурцы — где она их берёт в ноябре...
«Вера опять приезжала. Привезла таблетки и вкуснючие огурцы — где она их берёт в ноябре, уму непостижимо. Галина даже не спросила, как я себя чувствую. Больно смотреть. Хотел бы я быть храбрее». «Моя старшая — самый сильный человек из всех, кого я знаю. Жаль, что она этого не понимает. Жаль, что не сказал при жизни». Вера читала это вечерами в кухне и плакала так, как не плакала на похоронах. Без всхлипов. Просто текло море слез. А на третьей неделе она обнаружила, что в тетради не хватает страниц. Где-то в середине — три листа срезаны аккуратно, по корешку. Не вырваны. Срезаны чем-то острым, по линии сгиба. Кто? Папа? Или не он? Зачем?.. Она перечитала всё, что осталось, трижды. Текст обрывался на фразе: «Галина говорит, что надо переоформить всё заранее, я не хочу об этом думать, но она не отстаёт». И всё. Дальше — пусто. Когда она показала тетрадь Марку, тот долго молчал. Потом сказал только: — Юристу отнеси. Не в суд — просто пусть знает. Вера отнесла. Юрист повертел тетрадь, сказал, что это не доказательство ни о чём, но взгляд у него стал другим. «Хотите, я запрошу дату последней редакции завещания по реестру? Официальный запрос». Она согласилась. Запрос ушёл в конце мая. Ответ пришёл в конце июня: последняя редакция волеизъявителя датирована девятым марта. А папа попал в больницу одиннадцатого. С пневмонией. Через два дня после подписи. Вера сидела и смотрела на даты, пока они не начали двоиться. И тогда вспомнилось: мать открыла дверь, не дождавшись звонка. Уже ждала. Теперь было понятно, чего. Совпадение. Просто совпадение. Так бывает. Так бывает? Дальше она не стала развивать. Юридически — тупик, она знала. Но внутри с тех пор поселилась тихая, холодная ясность, и эту ясность она не собиралась обсуждать ни с кем, кроме Марка. ...Летом на дачу дважды приходила Оля. Первый раз — без объяснений, просто «мне негде переночевать». Ночевала на диване, к утру — уехала. Второй раз — просто появилась у калитки и долго стояла, глядя на новый дом. Минут десять. Потом развернулась и ушла. Вера видела это из окна кухни и не вышла. В октябре позвонила мать. — Верочка. — Слушаю. — Оля продала квартиру. Какая-то инвестиционная программа, биржа, мужики какие-то. Обманули ее. Она без жилья, Верочка. Без денег. — И вы звоните мне. — Помоги. Нельзя же сестру в беде... — Нет. — Что значит нет?! — Это значит, что нет. Я говорила вам это в апреле. Я вышла из этой истории в апреле. Прощайте.