...В машине Вера молчала всю дорогу. Ночью лежала с открытыми глазами и смотрела, как п...
...В машине Вера молчала всю дорогу. Ночью лежала с открытыми глазами и смотрела, как по потолку ползёт тень от фонаря. Марк спал на спине, ровно, как всегда. Мать продала меня. Слово-то какое из детского лексикона. Продала. А по факту — просто оформила то, что длилось всю жизнь. Десятый день рождения: Оле велосипед, мне книжка. Выпускной: Оле часы, мне — «ты же самостоятельная». Оля разбила бабушкин чайный сервиз — «нечаянно же». Я не прошла на олимпиаду — «ты нас разочаровала». Всю жизнь я ждала, что раздача однажды закончится и мне достанется хотя бы кусок справедливости. Не досталось. ...Юрист оказался коротким на слова, как и положено за такие деньги: основания есть, соседи есть, шанс процентов сорок. Суд, экспертизы, опросы. Марк уже напечатал список вопросов. Вера смотрела на этот список и думала о другом. О том, как папа в последний год сидел на кухне и молчал. Как смотрел на неё — этим извиняющимся взглядом, вечным, за что-то, о чём так и не сказал вслух. Суд с матерью — это значит вплести этот взгляд в протокол. Пусть чужие люди читают. — Я не пойду в суд, — сказала она утром. — Ты просто боишься. — Боюсь. Но не этого. Боюсь, что, выиграв, окончательно стану человеком, у которого вместо семьи — папка с документами. Хотя какая семья. Семьи нет. Есть привычка к ней. Она всё-таки поехала к матери — в последний раз. Мириться было не о чем, но понять — надо. Дверь открыла Оля. Домашняя, босая, в маске для волос — обживалась, судя по всему, всерьёз и надолго. — О, мама смотри кто тут у нас. Приехала качать права? В кухне Галина Петровна резала огурец — медленно, аккуратно, будто это было самое важное занятие на свете. — Мам, давай без сцен. Объясни мне логику. Одну фразу. Почему квартира — ей? — Потому что она слабее, — мать не повернулась. — Ты сильная. Ты справишься с чем угодно. И вот тут — не на сцене оглашения завещания, а над разделочной доской — что-то в Вере кончилось. Тихо. Как лампочка перегорает: щёлк — и темнота. Сильная. Вот и вся формула. Всю жизнь — наказание за то, что умеешь держать спину. — Понятно, — сказала она. — Значит, сильная. Ладно. В прихожей она натянула сапоги, пока Оля орала из гостиной что-то про «халявщиков, которые только и умеют брать». Вера поднялась, посмотрела на сестру — худую, дёрганую, с ногтями, обгрызенными до мяса, — и вдруг поняла, что не чувствует ни ненависти, ни жалости. Пустоту. Самое чистое чувство из возможных. — Оля. Квартиру на Плющихе получит не мама и не я. Получишь ты. Одна. И когда она закончится — а она закончится, потому что деньги у тебя всегда куда-то деваются, — рядом никого не будет. Запомни этот день. — Ты мне угрожаешь? — Нет. Я делаю прогноз. Она закрыла за собой дверь и услышала, как мать сказала ей в спину: — После всего, что мы для тебя сделали! Бесстыжая! Вера обернулась на лестничной клетке: — Что вы сделали, мам? Я слушаю. Одно. Конкретно. Тишина. Дверь за спиной хлопнула — так хлопают те, у кого не нашлось ответа. ...Дача встретила их запахом сырости и застоя. Марк вскрывал замок стамеской и бормотал что-то про «конструкцию века». Вера ходила по комнатам — три крохотные комнаты, посуда та же, что шесть лет назад, окурки на веранде: кто-то видимо залазил. Первую неделю Марк срывал старый потолок в гостиной, Вера красила окна. Работала молча, в наушниках, и впервые за месяц спала нормально — усталость оказалась дешевле любых капельниц. Записи отца она нашла на второй неделе — тетрадь в клетку, в ящике комода, под стопкой белья. Писал он редко, корявым почерком, про давление и погоду. И про неё.