Дина приходила снова. И снова. У неё всегда была причина: забежала за рецептом, подарил...
Дина приходила снова. И снова. У неё всегда была причина: забежала за рецептом, подарила билеты на лекцию — «неожиданно достались» — принесла пирог. Лиза потом думала: кто печёт пироги чужим мужьям в четыре часа дня, зная, что жена работает до шести? Дети её обожали. Мия, восьмилетняя, рисовала «тётю Дину» с короной. Гриша, старший, однажды сказал, не поднимая глаз от планшета: — Она всегда садится рядом с папой. Даже когда ты не рядом. Лиза замерла с посудой. — Что значит — не рядом? — Ну как... Когда ты чай наливаешь или выходишь. И она про него всё время говорит. Даже когда говорит со мной. И смотрит так... Двенадцатилетний ребёнок. Дети замечают главное, взрослые видят обертку. Лиза сказала «не выдумывай» — и сама себе не поверила. А Гоша расцветал. Она смотрела на него через стол и видела того парня, за которого выходила пятнадцать лет назад, — только этого парня он уже показывал не ей. Уши краснели, плечи расправлялись. Дина называла его «уникальным», «редким», говорила — «таких днём с огнём не сыщешь». И Лизу пронзил не гнев. Страх. Потому что страх точнее. Телефон Гоша всегда оставлял на тумбочке. Так они жили: два пароля, ноль секретов. А потом он начал носить его с собой в ванную, класть под подушку. Однажды дёрнулся, как от тока, — когда Лиза просто протянула руку к зарядке. — Ты чего? — Да ничего. Просто... Смотрел мимо. И тогда Лиза поняла, лишив себя последней иллюзии: уши у него краснели, когда его хвалили. А врал он ровно и спокойно. Это различие она заметила слишком поздно, чтобы оно чем-то помогло. Всё вскрылось буднично — как и вскрывается почти у всех. Экран загорелся на тумбочке, пока Гоша принимал душ - он банально его забыл. «Скучаю. Ты самый красивый и самый нежный. Обнимаю того, кто меня обнимает» — и, кажется, смайлик с сердечком. От Дины. Лиза не рылась в телефоне. Хотела — и не смогла. Села на край кровати и слушала, как за стеной шумит вода и он напевает себе под нос. Просто напевает. Человек, который пятнадцать лет выстраивал с ней этот дом, — напевает. Она открыла переписку. Пролистала месяц. Дина писала много. Гоша — меньше, но достаточно: поддерживал, утешал. «Ты замечательная». «Ты заслуживаешь лучшего». Заслуживает ли она лучшего, чем Лиза, — вопрос, который Лиза тогда себе ещё не задавала. Триллер внутри головы работает без сценария. Когда он вышел, она не закричала. Помнила только, как ровно, как по нотам, произнесла: — Я видела переписку. И он ответил — вот тут ей стало по-настоящему холодно: — А. Это. Ну так это же просто общение, Лиз. Ей одиноко в городе. Ты сама её привела, между прочим. Не забыла? И что, мы теперь ревнуем, да? Обидно, между прочим. И обиделся на самом деле. На неё. Лиза стояла посреди спальни, где они когда-то клеили обои и делали детей, и понимала: эту реплику он отрепетировал. Или Дина ему подсказала. И не узнать, что из этого хуже, — вот что было мукой. Последнюю точку она поставила случайно. По-настоящему случайно — хотя задним числом казалось, что не случайно: будто жизнь сама подвела её к этой двери и подтолкнула в спину.