Её счастье не даёт покоя
Её счастье не даёт покоя У автобусной остановки на трассе остановился рейсовый автобус, и из него вышел человек, которого здесь не ждали. Тимофей вернулся. Он вышел, поёжился от сырого ветра, застегнул куртку — кожаную, когда-то модную, а теперь потёртую до белых трещин, — и огляделся. Никто его не встречал. Никто не махал рукой. Он и не ждал. Он вообще не думал, что вернётся сюда, но в городе всё сложилось так, что возвращаться было больше некуда. Работал он там грузчиком на складе, потом пил, потом прогуливал, потом его выгнали, а потом и комната, которую он снимал, закончилась — хозяйка выставила за долги. Друзья, с которыми он пил, куда-то подевались, как только у него не стало денег. И Тимофей поехал домой. К матери, которая жила одна в старом доме, и которая, наверное, уже и не ждала его. Октябрь — время глухое: огороды убраны, скотина по дворам, на улице пусто, только дым из труб да редкие прохожие. Тимофей шёл по улице, и его узнавали. Баба Нюра, которая когда-то давно поила его молоком, теперь смотрела из окна и не вышла. Тётя Шура, которая всегда всё знала, отвернулась и сделала вид, что развешивает бельё. Тимофей чувствовал эти взгляды — не злые, не радостные, а какие-то настороженные, будто все знали про него что-то такое, чего он сам про себя не знал. Он шёл и смотрел по сторонам, и деревня казалась ему чужой. Дома те же, заборы те же, но что-то переменилось. Или это он переменился. У магазина он увидел Марию. Она стояла с двумя детьми — мальчиком лет шести и девочкой лет четырёх, — и рядом с ней был мужчина, агроном, тот самый, приезжий, которого Тимофей не знал и знать не хотел. Мужчина держал сумку с продуктами, а Мария смеялась чему-то, и дети тянули её за руки, и вся эта картина была такой тёплой, такой настоящей, что Тимофей остановился и замер. Он смотрел на неё и не узнавал. Это была не та Машка, над которой он смеялся, не та толстая девка, что призналась ему в любви и получила в ответ насмешку. Это была красивая, статная женщина с румянцем на щеках, с блестящими глазами, с улыбкой, которая досталась не ему. Она смеялась, а он стоял в стороне, в старой куртке, с опухшим лицом, с пустыми руками, и внутри у него что-то переворачивалось. Не тоска, нет. Злоба. Глухая, вязкая, чёрная злоба на то, что у неё всё хорошо. Что она не сломалась. Что она стала счастливой без него.