Похоронка на живого
Похоронка на живого В 1945 году в конце апреля в село пришла беда. Не беда даже — беда уже давно жила здесь, в каждой избе, в каждом дворе, она смотрела на женщин пустыми окнами, она выла по ночам в печных трубах, она сидела за столом с пустой ложкой. Но в тот день она пришла к Юле. Почтальонша, молоденькая девчонка с почерневшим от горя лицом — она носила похоронки с прошлой осени и уже не плакала, только руки тряслись, — протянула ей серую бумажку. Юля взяла её, не понимая ещё, что это. Бумага была тонкая, почти прозрачная, и на ней стояли слова, которые она потом много раз будет вспоминать, но так и не сможет запомнить до конца — они расплывались, как чернила на промокашке. «Ваш муж, Юрий Андреевич, пал смертью храбрых...» Дальше она не читала. Она стояла у калитки, держала эту бумажку в руках, и смотрела на дорогу, которая уходила за околицу, туда, где когда-то её Юрка уходил на фронт. Тогда он обернулся, махнул рукой и крикнул: «Жди меня, Юля! Я вернусь!» И она ждала. Каждый день, каждую ночь, каждое утро выглядывала в окно — не идёт ли. Варила картошку в мундире и оставляла на столе, будто он мог вернуться ночью, голодный и усталый. Купила бутылку спирта у самогонщицы за рекой — на встречу. Копила сало в деревянной кадке, пересыпала солью, чтобы не испортилось. Ждала вопреки всему. А теперь эта бумажка. Юля медленно опустилась на завалинку, и бумажка выпала из рук, и ветер подхватил её, понёс по улице, но Юля даже не заметила. Она смотрела на дорогу и думала: «Не может быть. Не может. Он обещал». Но где-то в глубине, там, где живёт самая честная и самая страшная правда, она уже знала — война не спрашивает, не жалеет, не считается с обещаниями. Пришли соседки. Они не говорили громких слов, не голосили — они уже давно разучились голосить. Они просто сидели рядом, на лавке, на полу, у печки, и молчали. Кто-то принёс картошку, кто-то — лук, кто-то — кусок хлеба, тёмного, тяжёлого, с мякиной. Юля сидела среди них, прямая, как палка, и не плакала. Она не могла плакать. Слёзы куда-то ушли, спрятались глубоко, и там, внутри, жгли её изнутри, но наружу не выходили...