Гоголь-моголь
Гоголь-моголь — Гласность — это великая сила. Поэтому я стал издавать семейную рукописную еженедельную газету «Гоголь-моголь», — торжественно объявил я за утренним чаем, разворачивая перед домочадцами первый номер, исписанный моим самым аккуратным почерком. Жена, Тамара Петровна, поперхнулась сушкой и уставилась на меня, как на приезжего фокусника, который обещал достать кролика из шляпы, но вместо этого вынул оттуда её же любимую кофту. — Это что ещё за самодеятельность? — спросила она, подозрительно щурясь. — Ты у нас, между прочим, бухгалтер с двадцатилетним стажем, а не журналист. И где ты «гласность»-то надыбал? В гараже? Ты же там ещё с прошлой субботы обещал разобрать хлам. Я с достоинством поправил очки и помахал газетой, пахнущей чернилами и домашним вареньем, которым я случайно заляпал уголок при печати. — Тамара, не суйся в творческий процесс. Вот, смотри: первая полоса — «Хроника семейного быта». Здесь я пишу, что в прошлый вторник ты опять забыла выключить утюг, и я, как ответственный корреспондент, зафиксировал это для истории. — Ах, ты фиксатор! — возмутилась она, вскакивая из-за стола, как ошпаренная. — Да ты сам в четверг суп пересолил так, что его есть было невозможно, даже с хлебом! Ты это в газету записал? Нет! Ты записал только про утюг! Это у вас, я смотрю, не газета, а личный орган самооправдания! Я хмыкнул, чувствуя, как внутри просыпается дух настоящего редактора. — Гражданка, не мешайте корреспонденту работать! У нас, между прочим, отдел расследований. Вот, — я ткнул пальцем в заметку под названием «Куда делся третий носок», — Тут я подробно расписал, что, согласно моим данным, он пропал после того, как вы в среду устроили большую стирку. Но поскольку улики были вещественные — точнее, вещественные и есть, — я объявил конкурс на лучшее объяснение. Приз — полтинник на мороженое. Тесть, дядя Коля, который мирно дремал у телевизора, вдруг приоткрыл один глаз. — А что, — просипел он, — если у вас тут такие расследования, то где статья про мой проигрыш в шахматы соседу Витьку? Я вчера весь вечер думал, что я ферзя потерял, а оказалось — это ты, зятёк, его нечаянно в банку с огурцами уронил, когда полез за маринадом. Я аж закашлялся. Вот ведь, батюшки, а ведь и правда был случай. Но в семейной газете «Гоголь-моголь» я планировал освещать события в духе позитива и производственных достижений. Про огурцы — это не производственное, это ЧП. Хотя, с другой стороны, для отдела расследований — очень даже свежий материал. — Так, — сказал я, доставая чистый лист, — Экстренный выпуск! «Происшествие в кладовой: ферзь утонул в рассоле, зять под подозрением». Только не пишите, что я его уронил! Напишите, что «ферзь покинул игровое поле в результате агрессивного воздействия маринада». Вот это уже звучит! Тамара Петровна всплеснула руками: — Ну всё, я поняла. У нас теперь в доме не муж, а главный редактор. А кто тогда у нас будет ужин готовить? Ты, когда будешь «расследовать», кто из нас первым съел все конфеты из вазочки, ты уже третий день суп не варишь. А я, между прочим, на этой неделе, как твоя газета пишет, два раза утюг не выключила. По твоей логике, мне теперь нельзя готовить, потому что я — лицо, подрывающее устои пожарной безопасности! — Тамара, успокойся, — примирительно сказал я. — У меня же есть отдел культуры. Вот, смотри, заметка «Субботник по выбиванию ковров». Тут я описываю, как мы с тобой в воскресенье дружно и слаженно работали. Правда, ты на меня потом обиделась, что я тебе в спину ковром попал, но это, как я пишу, было «непреднамеренное касание, вызванное порывом ветра». — Порывом ветра? — дядя Коля открыл оба глаза. — Это в квартире-то, на шестом этаже? У вас там, я вижу, сквозняки творческие. Ну, зятёк, ты даёшь. Впрочем, ладно, — он махнул рукой, — мне, старику, не жалко. Печатай, что хочешь. Только пусть у тебя, в твоей газете, будет рубрика «Письма читателей». Я тебе завтра письмо напишу: «Уважаемый редактор! Почему в вашей газете нет ни одной заметки о том, что я вчера выиграл у Витька в домино?