Учись жить, килька
Учись жить, килька фельетон с прямой речью Я сижу с удочкой на берегу реки из абсолютно философских побуждений. То есть, если честно, из-за того, что жена сказала: «Иди, посиди, ты мне под ногами мешаешь, а там, говорят, воздух свежий». И вот я сижу. Удочка у меня, между прочим, не простая, а «Пионер», купленная в 1987 году. Она тяжелее, чем весь мой жизненный опыт, но зато с ней я чувствую себя солидным человеком. Поплавок — красный, как флаг революции, но тонет он с такой тоской, будто сдаётся в плен. Рядом со мной, метрах в трёх, сидит мужик в олимпийке с надписью «Спорт — это жизнь». Судя по его позе, спорт для него — это неподвижное сидение и редкие почесывания затылка. Он, как и я, смотрит на воду, но его взгляд — взгляд человека, который уже всё понял и теперь просто ждёт, когда это всё закончится. Мы молчим. Это важная часть философии: когда двое молчат, они думают, что оба глубокомысленны. На самом деле, один думает о котлетах, а второй — о том, как бы не проспать смену. Вдруг у меня клюёт. Не так, чтобы «вот это да», а так, как клюёт обычно: осторожно, как бабушка пробует суп на соль. Я подсекаю. На крючке висит маленькая серебристая рыбка, размером с чайную ложку, но с очень независимым видом. Она смотрит на меня так, будто это я у неё на крючке. — Ну и что ты будешь делать? — спрашивает она голосом, которым обычно говорят вожатые в пионерлагере, когда ты не сдал кросс. Я, честно говоря, слегка обалдел. Рыбы, которые разговаривают, попадаются мне впервые. Обычно они просто молчат, как партнёры по шахматам, которые уже проиграли. — Как что? — отвечаю я, стараясь держать голос уверенным, как у диктора в новостях. — Сниму с крючка и отпущу. Или возьму домой, ты на уху потянешь. — Потянешь, — усмехается килька. — Я тебе не судак. Я — философский объект. Меня отпускать нельзя. Меня надо уважать. Ты знаешь, что я видела на дне? Вчера там утопленник очки искал. Полдня искал. И не нашёл. А ты тут с поплавком сидишь, как будто у тебя цель. Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. Вода блестит. Мужик в олимпийке поворачивает голову и произносит, не отрывая взгляда от своего поплавка: — Отпусти. Она тебе ещё скажет, что ты не так живёшь. Я ошарашенно смотрю на него. Он продолжает: — У меня третья неделя. Одна сказала, что я слишком много работаю. Вторая — что слишком мало сплю. Третья — что неправильно дышу. С тех пор я не беру рыбу домой. Я с ними беседую. Это дешевле, чем психолог. Килька, тем временем, уже устроилась у меня на ладони, как маленькая профессорша, которая пришла читать лекцию о смысле бытия. — Послушай, — говорит она, — ты сидишь, потому что хочешь поймать. А я плаваю, потому что хочу избежать. И вот мы встретились. В этом есть смысл. Только вот ты, как я вижу, не ищешь смысла, ты ищешь закуску. А это неправильно. Надо искать гармонию. Вон, посмотри на того дядю. Он ищет гармонию уже три недели. А ты — третий час, и уже нервничаешь. Я действительно начинаю нервничать. Потому что она говорит правду. Я хотел просто посидеть, а тут, оказывается, надо философствовать. Я вспоминаю, как моя жена говорила: «Ты хоть бы хлеб взял». А я не взял. И сейчас, с рыбой на ладони, которая поучает меня жить, я чувствую себя полным дураком. — Слушай, килька, — говорю я, — а не пошла бы ты со своими советами… обратно в воду? — Не могу, — вздыхает она. — Я там всё видела. Там скучно. Там только и делают, что икру мечут. А тут — ты, с твоей удочкой «Пионер», с твоими сомнениями. Это гораздо интереснее. Я, может быть, первый раз в жизни вижу человека, который не знает, чего хочет. Это вдохновляет. Обычно все знают, а ты — нет. Ты — как я. Только я знаю, что я ничего не хочу, а ты — не знаешь. Мужик в олимпийке поворачивается ко мне уже всем корпусом. Он смотрит на меня, как на пациента, который наконец-то признался в симптомах. — Понял? — говорит он. — Она тебя раскусила. Ты — не рыбак. Ты — человек, который боится пойти домой и сказать жене, что он не поймал. Или что поймал, но отпустил. А я тебе скажу так: отпусти её, и иди домой. Он