а тебе ещё пригодится. Нет, не рыба, а мысль.
а тебе ещё пригодится. Нет, не рыба, а мысль. Я смотрю на кильку. Она смотрит на меня. В её глазах, если у кильки бывают глаза, я вижу презрение и сочувствие одновременно. Это сложно, но она умеет. — Ладно, — говорю я, — иди. Но с условием: ты мне больше не попадайся. — Обещаю, — говорит она, — но только если ты пообещаешь мне, что больше не будешь сидеть с удочкой, когда у тебя внутри — пустота. Сиди с удочкой, когда у тебя есть что сказать воде. Я снимаю её с крючка. Она падает в воду, делает круги, и через секунду, слышу, как она говорит: — И хлеб возьми в следующий раз! А то сидишь, как голодный. Я хохочу. Мужик в олимпийке тоже. Мы хохочем вместе, как два товарища по несчастью, которые вдруг поняли, что всё это не так уж и смешно, но зато не страшно. Я собираю удочку. «Пионер» тяжело ложится на плечо. Я иду домой. Жена встречает меня в дверях. — Ну что, поймал? — Поймал, — говорю. — Одну. Но она меня отпустила. Жена смотрит на меня, как на сумасшедшего. Потом качает головой: — Опять ты накачался этой своей философией. Иди поешь. Я сажусь за стол. На тарелке — борщ. И я думаю: а ведь килька была права. Надо искать гармонию. Но пока что — надо искать ложку. Ложка — это тоже, в каком-то смысле, философия. Потому что без неё борщ не ешься, а значит, и мысли не думаются. Я засыпаю с мыслью: «Учись жить, килька». И слышу во сне, как она мне отвечает: «Учись ловить, человек. Но не рыбу — а момент». И я просыпаюсь, потому что жена будит меня: — Вставай, ты опять храпел, как будто рыбачил на акул. Я улыбаюсь. Наверное, это и есть гармония: когда у тебя есть жена, борщ и килька, которая научила тебя не бояться пустоты. Потому что пустота — это не когда ничего нет. Это когда есть что наполнить. Но удочку я больше не беру. Теперь я просто сижу на берегу. Без удочки. И смотрю на воду. А вода смотрит на меня. И мы молчим. И это — единственное, что мы оба умеем делать правильно.