ак закоротило, — заметил я. — Ты же в зале висишь на стене, как икона. Ты, наверное, уж...
ак закоротило, — заметил я. — Ты же в зале висишь на стене, как икона. Ты, наверное, уже сам не помнишь, как выглядит нормальная жизнь, где чайник — это просто чайник, а не философский артефакт. Он замолчал. Потом медленно повернулся к серванту, взял «Сосуд Терпения» и… вылил из него мутную воду прямо в цветочный горшок, в котором росла одна сухая палка. — Знаешь, — сказал он, и голос его стал обычным, без экскурсионной торжественности, — я, наверное, перегнул. Просто всё это барахло у меня копилось, и я решил, что если дать каждой вещи историю, она станет ценнее. А получилось, что я сам стал её частью. Сижу теперь в музее, как экспонат. — Ну, — я облегчённо вздохнул, — хоть ты это понял. Давай я тебе помогу. Начнём с «Гвоздя Отчаяния». Выдернем? Он покачал головой: — Нет. Гвоздь оставим. Он мне теперь как талисман. Напомнит, что не всё в жизни поддаётся инструкции. А вот «Дневник Ожидания» сожжём. Надоело ждать. Мы вышли на балкон, разожгли из страниц дневника костёр. Сгорел он быстро, с запахом старой бумаги и протухшей надежды. Потом он торжественно закопал «Орудие Правды» в ближайшем сугробе (был конец сентября, но снег уже лежал, видимо, от избытка эмоций). — Знаешь, что самое смешное? — сказал он, возвращаясь в комнату, где теперь остался только «Гвоздь Отчаяния». — Я ведь все эти годы хотел, чтобы у меня была нормальная, живая квартира. А вместо этого сделал склад нелепых историй. — Ничего, — ответил я. — Зато теперь у тебя есть чем заняться. Купи нормальный ковёр. Синтетический, с бахромой. И начни жить. — А бахрома? — спросил он с тоской. — Она же не будет священной… — Она будет твоей, — сказал я. — Это уже реликвия, если на ней не спать лицом. Он засмеялся впервые за три года. И в этом смехе я услышал, как треснул «Чайник Утраченных Надежд». Теперь у него, по крайней мере, есть нормальный повод купить новый. И, может быть, даже не превращать его в экспонат. А просто пить из него чай. И, кто знает, может, тогда в его жизни появится что-то, что не нужно будет называть святыней, чтобы уважать.