Святые реликвии
Святые реликвии Зашёл в гости к знакомому, которого не видел целую вечность. Ну, как вечность — года три, может, четыре. За это время он, по идее, должен был обзавестись семьёй, собакой, хотя бы геранью на подоконнике. Вместо этого он встретил меня в дверях с таким видом, будто я пришёл не с бутылкой, а с повесткой в суд. — Проходи, — сказал он торжественно, как экскурсовод в мавзолее. — Только не наступай на ковёр. Это не ковёр. Я, естественно, тут же наступил. Нога утонула в чём-то пушистом, но с характерным хрустом, будто внутри ковра были спрятаны сухари. — Это же ковёр, — говорю. — Обычный, синтетический, с бахромой. — Это не ковёр, — повторил он, и в голосе зазвучала такая обида, что я мысленно попрощался с бутылкой. — Это — «Плащ Победы». Мне его прабабушка передала. Она его носила в сорок третьем, когда эвакуировалась. На нём следы от копоти, от слёз и от одного очень голодного кота. Я посмотрел на «плащ». Он действительно был серым, местами застиранным, и на левом углу красовалось пятно, которое с одинаковым успехом могло быть и от борща, и от героического подвига. — Ладно, — согласился я, снимая ботинки. — Тогда это святыня. А что это за табуретка в углу? Она тоже из эпохи? — Это не табуретка, — оживился он. — Это «Трон Правды». На нём сидел мой дед, когда писал доносы на соседей. Он, конечно, потом раскаялся, но трон помнит. Чувствуешь? От него веет справедливостью. Я понюхал воздух. Веяло, честно говоря, пылью и старым носком, но я вежливо кивнул. — А вон там, — он указал на сервант, где стояла хрустальная ваза с трещиной, — «Сосуд Терпения». Моя тётя разбила его, когда ждала автобус три часа. Внутри до сих пор хранится звук того самого автобуса. Я прислушался. В вазе что-то глухо булькало, но это, скорее всего, был застрявший там огурец. — Слушай, — решился я, — а где ты это всё хранишь? У тебя же была обычная однушка с обоями в цветочек. — Обои я содрал, — сказал он, и в глазах его блеснул фанатичный огонёк. — Они мешали сосредоточиться на реликвиях. Теперь у меня тут музей. Каждый предмет — это история. Вот, видишь, на стене висит гвоздь? Я посмотрел на стену. Там, действительно, торчал гвоздь, криво забитый, с погнутым шляпкой. — Это «Гвоздь Отчаяния», — пояснил он. — Я его забил, когда впервые попытался собрать шкаф из ИКЕА. С тех пор он здесь висит как напоминание о том, что не всё в жизни поддаётся инструкции. — А это что? — спросил я, кивая на лопату, стоящую возле батареи. — «Орудие Правды», — ответил он. — Я ей копал картошку на даче. Каждую лопату вонзил — одну ложь выкорчевал. Теперь она святая. С ней нельзя разговаривать грубо. Я почувствовал, что у меня начинает дёргаться глаз. — И ты, значит, всё это время не жил, а охранял эти… сокровища? — спросил я, стараясь не повышать голос. — Я их созерцал, — поправил он. — И они меня учили. Например, вот этот чайник, — он указал на старый, прожжённый чайник, — «Чайник Утраченных Надежд». Из него я пил чай, когда меня бросила девушка. С тех пор он напоминает мне, что горячая вода — единственное, что не предаёт. — А он не кипит случайно? — спросил я, прислушиваясь к подозрительному шипению. — Он просто вспоминает, — вздохнул он. — Но ты не отвлекайся. Вот самое главное. — Он снял с полки истертый блокнот в клеёнчатой обложке. — «Дневник Ожидания». Я его начал писать, когда ждал, что мне перезвонят из ЖЭКа по поводу течи. Двенадцать лет пишу. Каждый день по строчке. Тут уже две тысячи страниц. — И что ты пишешь? — спросил я. — «Сегодня не перезвонили. Но, возможно, завтра». Это моя мантра. Это моя вера. Я сел на табуретку, которую он назвал «Троном Правды», и она действительно скрипнула так, будто выдавала меня с потрохами. — Слушай, — сказал я, — а ты не пробовал всё это просто выбросить? Или хотя бы продать на барахолке? Тут же на нормальную мебель денег хватит. Он посмотрел на меня с таким ужасом, будто я предложил осквернить могилу. — Выбросить?! — воскликнул он. — Да это же память! Это же корни! Без них я — как голый провод. Меня просто закоротит. — Тебя и т