Знаете, что самое удивительное? Мы говорим «Родина» — и у каждого перед глазами своя ка...
Знаете, что самое удивительное? Мы говорим «Родина» — и у каждого перед глазами своя картинка. У одного — берёзки у околицы, у другого — серый асфальт спального района, у третьего — вообще холодильник, потому что родина там, где накормили. Но если копнуть глубже… А копать, как известно, лучше вилкой, а не лопатой, потому что лопатой можно задеть кабель и остаться без интернета, а это уже не родина, а зона бедствия. Так вот, если копнуть, то обнаружится, что родина у нас — это не столько территория, сколько состояние души. Вернее, даже не души, а… скажем так, среднего уха, потому что именно туда нам с детства заливают: «Вот это — наше, а это — не наше». И мы верим. Мы верим, что наша — это та самая каша, которая комом, и тот самый праздник, который «весело», даже если на душе скребут кошки, а на столе — одни соленья. А теперь честно, как на духу: что мы на самом деле зовём родиной? Давайте вспомним, как это происходит в жизни. Вы приходите в гости к другу, а он вам наливает чай из заварника, который видел ещё царь Горох. И вы такой: «О, это же как у бабушки! Родина!» Или вы видите в магазине гречку по сто рублей, и у вас внутри всё переворачивается: «Это что же делается? Куда катимся? Родину продали!» Причём продали, заметьте, не мы, а «они». А мы — так, наблюдатели, которые при этом продолжают звать это всё родиной. Мы родиной зовём даже то, что нас бесит. Пробки на МКАД? Родина. Очередь в поликлинику, где талончик только на следующую пятницу через три недели? Тоже родина, как ни крути. Сосед, который сверлит стену в одиннадцать вечера? О господи, да это же наша родная, народная, многострадальная реальность! И вот тут-то и начинается главный парадокс. Мы зовём родиной всё подряд, но при этом больше всего любим её не за то, что она есть, а за то, что она могла бы быть. Как в анекдоте: «Вот вырасту — куплю себе джип, и буду ездить на дачу, как нормальный человек». Так и с родиной: мы её постоянно «улучшаем» в голове. То мысленно переносим её в XIX век, где были дворянские гнёзда и Тургеневские девушки, то в космос — мол, вот там-то мы покажем, где раки зимуют. А на деле зовём родиной тот самый двор, где мы разбивали коленки в девяностых, и ту самую школу, где нас учили, что «русский язык великий и могучий», а потом мы всю жизнь пишем «звОнишь» и «ложить» и почему-то не краснеем. Родина прощает нам всё. Даже когда мы говорим «ихний» — она не обижается, она же родная. Она привыкла. Она как та мать, которая сначала ругает за двойку, а потом всё равно гладит по голове и говорит: «Ну ничего, сынок, ты у меня самый умный, просто учительница дура». Но самое смешное начинается, когда мы пытаемся объяснить иностранцу, что такое наша родина. Вы пробовали? Я пробовал. Спрашивает меня как-то американец: «Что для вас родина?» И я, как истинный патриот, начинаю: «Ну, это… это когда ты выходишь на улицу, а там снег, и он не просто снег, а особенный, потому что он выпал на наши берёзы, а берёзы — это вообще отдельная тема, потому что у нас даже в песнях про них поют, и если ты не понимаешь, почему берёза — это символ, то ты не поймёшь, почему мы так любим… э-э-э… квашеную капусту». Американец смотрит на меня круглыми глазами, кивает и говорит: «О, я понял, у вас родина — это еда». И вот тут я понимаю, что он не так уж и неправ. Потому что если собрать все наши представления о родине в одну кучу, то получится огромный стол, на котором и оливье, и селёдка под шубой, и блины, и шашлык, и компот из сухофруктов, и, конечно же, хлеб, который всему голова. А если хлеб всему голова, то родина — это хлеб? Логично. Но тогда почему мы зовём родиной не булку, а страну? А потому что булку жалко — съедим, и родины не останется. А страна — она большая, надолго хватит. И знаете, я к чему это всё? А к тому, что родина — это, по сути, наше коллективное бессознательное, которое периодически вылезает наружу в самый неподходящий момент. Например, вы стоите в аэропорту Стамбула, смотрите на табло, и вдруг слышите русскую речь — и у вас внутри что-то ёкает.