Марк ушёл тихо. Без скандала, без «давай поговорим». Только в дверях обернулся:
Марк ушёл тихо. Без скандала, без «давай поговорим». Только в дверях обернулся: — Ты пожалеешь. — Может быть, — сказала Лера. — Но не сегодня. ...Помолвка Сони и Никиты состоялась на следующий день. Лера не пошла. Написала Соне: температура, голова, ви.рус, прости. Соня ответила смайликом. Не обиделась, но и не поверила. Потом Лера пыталась поговорить с Соней. Осторожно, как минералог, который нашёл трещину в камне и боится расколоть. — Сон, я кое-что слышала. В субботу. Марк с Никитой разговаривали, и... — Что? — Никита... он не то чтобы... просто они говорили про «гульнуть перед свадьбой». Соня помолчала. Потом голос её стал ледяным. — Лер, я понимаю, что у тебя не сложилось с Марком. Но не нужно свой опыт натягивать на чужую жизнь. Никита — не Марк. — Я просто хочу, чтобы ты была готова. — Готова к чему? К тому, что все мужики — сволочи? Спасибо, Лер. Очень по-дружески. Соня обиделась. По-настоящему. Перестала отвечать на сообщения. Свадьба состоялась. Леру не приглашали — и правильно. Она бы и не пошла... ...Через год Соня и Никита развелись. Лера узнала случайно — из общих знакомых, невзначай. Слухи ходили разные: измены, постоянные, систематические. Никита не изменил себе. Он изменял Соне, часто и без стеснения, как делал это, видимо, и до свадьбы. Лера не стала звонить. Не стала писать «я же говорила». Это было бы мелко и бессмысленно — как все слова, сказанные после катастрофы. Она осталась одна. И это — после двух лет с Марком, после всех вечеров за ноутбуком, после всех приторных примирений и хрустящих ссор — это было тихо. Страшно тихо. Она просыпалась в выходные и не знала, что делать с утром. Платья в шкафу висели на своих местах. Кухня блестела, потому что она убирала её от скуки. Холодильник был полон, но еда кончалась медленно — на двоих всегда быстрее. Иногда она доставала серебряное кольцо, которое Марк подарил. Крутила в пальцах. Не надевала. Просто держала, как улику из дела, которое закрыли. Она не жалела. Или почти не жалела. Или жалела, но не потому, что ушла, а в том, что не ушла раньше. В глубине — а глубина у Леры была, как у колодца, тёмная и живая — она верила: встретит. Кого-то, кто не будет говорить «прибудет». Кто не будет стоять у плиты в чужой квартире и обвинять её. Кто — может быть — встанет на одно колено не потому, что так надо, а потому что не может иначе. А пока — тишина, работа, утренний кофе на двоих с тишиной, и платье в шкафу. На всякий случай...