Кольцо надела. Не на безымянный — на средний, потому что не было у них разговора о том,...
Кольцо надела. Не на безымянный — на средний, потому что не было у них разговора о том, что это помолвка. Просто подарок. Просто — прости... ...Всю пятницу на работе Лера прокручивала тот разговор про Соню и Никиту. Про окольцевала. Про захомутает. Про «я только себя люблю». ...Ирина — коллега, женщина с поджатыми губами и безошибочным чутьём на чужие катастрофы — выслушала и выдала приговор: — Он не женится. Не собирается и не соберётся. Ему так удобно. Ты — умная, зарабатываешь, готовишь, не ноешь. Зачем ему что-то менять? Он же не ду.рак. — Он любит меня. — Лерочка. Он любит свои тапочки. Тапочки тоже не задают вопросов. — Ир, ну... — И я тебе скажу ещё. Не удивлюсь, если у него кто-то на стороне. Такие, как он, всегда имеют запасной аэродром. Запасной диван, запасную женщину. На всякий случай. — Хватит. — Беги от него. Серьёзно. Иначе будешь либо вечно ждать, либо станешь матерью-одиночкой и будешь из него алименты клещами тянуть. А он их платить не будет, потому что он ни за что не платит. Ты же знаешь. Лера знала. Именно поэтому слова Ирины сидели как заноза — не больно, но вытащить не можешь, и каждый раз цепляешь и бередишь рану... В субботу — ресторан. Сонин день рождения. Больший стол, шум, тосты. Марк выпил. Лера это видела и не мешала. Думала: пусть. Потом поедем домой. Пошла искать его — сказать, что пора. И услышала. Марк стоял в коридоре, у туалета, с Никитой. Они смеялись. Тёплый, пьяный, мужской смех... — Брат, завтра помолвка. А там — свадьба. Всё, прощай, свобода. Прощай, девочки. — Ну почему прощай, — Никита хлопнул его по плечу. — Жена — не стена. А перед свадьбой гульнуть — святое дело. Гульнем, брат? Как недавно, да? Они засмеялись. Лера стояла в трёх метрах, и её не видели. Она развернулась, вышла из ресторана, вызвала такси. Поехала одна. Марк звонил. Шесть раз. Восемь. Одиннадцать. Она не брала... ...Утром он сидел на кухне, помятый, с большой чашкой кофе, и смотрел на неё глазами побитой собаки. Или побитого хорька — фигня эти ваши собаки, у хорька честнее. — Ты вчера ушла. — Да. — Почему не сказала? — Потому что не хотела. — Лер, я был пьян. Что я такого сказал? Мы просто стояли, разговаривали. Мужской разговор. — Мужской. Да. «Прощай, девочки». «Перед свадьбой гульнуть. Как недавно». Очень мужской. Марк моргнул. Потом выпрямился. Сменил тактику — он это умел, мгновенно, как хамелеон. — А ты мне ни с кем не изменяла? Да? Чистая, невинная овечка? Не верю. Лера посмотрела на него. Долго. Запомнила, как он стоит у плиты в её кухне, в её квартире, в её футболке, купленной ей, и обвиняет её. Она не ответила. Слово не имело смысла. Ответить — значит дать ему рычаг, а рычагов у него было достаточно. Она собрала его вещи. Не выбросила — сложила в два пакета и поставила у двери...