Планы на вашу дочь 🤔— Ты что, с ума сошла?! — голос матери ударил по ушам визгливо и п...
Планы на вашу дочь 🤔— Ты что, с ума сошла?! — голос матери ударил по ушам визгливо и пронзительно. — Ему сколько? Тридцать восемь?! А тебе — восемнадцать! Ты вообще понимаешь, что это значит?! Аня стояла в проёме кухни, пальцы вцепились в косяк, будто без этой опоры она рухнет. Внутри всё дрожало, но лицо — каменное. — Понимаю, — тихо, но так, что слышно в коридоре. — И я выхожу за него. Точка. Отец замер над остывшим чаем, чашка звякнула о блюдце. В глазах — не злость даже, а какая-то глухая растерянность, как у человека, который вдруг понял, что заблудился в собственном доме. — Точка... Смотрите на нее, деловую, — повторил он, будто пробовал слово на вкус, и оно ему не понравилось. — А мы тут, значит, просто погулять вышли: «О, отлично, доча, давай, лети в эту пропасть». — Это не пропасть, — голос Ани дрогнул, и она тут же прикусила губу. Нельзя. Нельзя показывать, что страшно. — Это мой выбор. Мать схватилась за край стола, костяшки побелели. — Твой выбор… — она выдохнула, будто из неё выпустили воздух. — Ты его неправильно делаешь, Аня! Ты еще не знаешь, что такое ошибиться без права исправить! И сломать себе жизнь, Аня! Сломать безвозвратно! Аня стиснула зубы. В голове щёлкало, как счётчик: «Они не слышат. Они не слышат. Им не важно, что я чувствую — им важно, что скажут люди». — Я не ломаю, — сказала она, и голос стал твёрже. — Я строю. — Строишь… — отец хмыкнул, но в этом смехе не было веселья. — Из чего? Из его денег? Из его уверенности? Ты хоть понимаешь, что через двадцать лет ты будешь в самом расцвете, а он… он будет почти пенсионером? Аня подняла голову. — Он думает о нас. Сейчас. А не о пенсии. В комнате повисла тишина, густая, как пар в ванной после горячего душа. Мать посмотрела на отца, будто искала у него подсказку, как дышать дальше. — Ладно, что делать-то, — наконец сказала она, уже тише. — Пусть приходит. Поговорим. Спокойно. Без нервов. Аня кивнула, стараясь не выдать, как колотится сердце. «Спокойно» — это слово сейчас звучало как ругательство.