Потом, вечером, она листала мамину страницу в «одноклассниках». Мама выложила видео: Ст...
Потом, вечером, она листала мамину страницу в «одноклассниках». Мама выложила видео: Стёпка в кресле-качалке, в комбинезоне с мишкой, улыбается, машет ручкой. Заголовок: «Наш зайка растёт!» Восемьдесят три лайка. Комментарии: «Какой красавчик!» «Светлана, вы — счастливая мама!» «А он на Игоря похож!» Нина закрыла телефон. Легла. Лёва спал рядом, сопел. За стеной телевизор — соседи смотрели что-то про огород. Нина лежала и смотрела в потолок, и думала: я не ненавижу её. Я просто не понимаю, как можно так — выбрать одну жизнь. В одной — Стёпка, качалка, мишка, красавчик. В другой — я. И Лёва. И мы в этой другой жизни — не красавчики. Мы — те, про кого забыли и не вспоминают. Будто нас и не было никогда... ...Нина встретила маму случайно. Через месяц. В магазине «Магнит», на улице Трудовой. Светлана стояла у кассы с тележкой — Стёпка сидел внутри, в синем комбинезоне с капюшоном, грыз сухарик. В тележке: импортное пюре, органические каши, деревянные кубики, фасованный халва для детей, термокружка с надписью «Лучшая мама». Нина вошла с Лёвой. Они столкнулись у входа. Лёва посмотрел на бабушку. Потом на Стёпку. Потом на Нину. — Мама, это кто? Нина открыла рот. Закрыла. Светлана улыбнулась — быстро, нервно, как улыбаются, когда не знают, что сказать. — Лёвушка, это бабушка, — сказала Нина. Лёва посмотрел на Светлану. Та присела, протянула руку. — Привет, Лёва. Ты вырос. Лёва не взял руку. Стоял, смотрел. Потом сказал: — А где ты была? Светлана не ответила. Выпрямилась. Посмотрела на Нину. Глаза у неё были — как тогда, когда принесла «нокию» в пакете. Те же глаза. Только старше. — Нин, я… — Не надо, — сказала Нина. — Не здесь. Они стояли у входа в «Магнит», а мимо шли люди — с пакетами, с тележками, с детьми, — и каждый проходил мимо, и никто не знал, что в этом «Магните», между стойкой с жвачкой и стеллажом с макаронами, происходит то, что не должно происходить в «Магните». Не в том месте. Не с теми людьми. — Я позвоню, — сказала Светлана. — Не обязательно, — сказала Нина. И ушла. Лёва шёл рядом. В новых ботинках, которые всё ещё были новыми, и которыми он гордился. Ночью, когда Лёва уснул, Нина сидела на кухне. Окно было открыто — осень, но ещё не холодно, пахло мокрой листвой и дымом. Пила чай, остывший, без сахара. Думала. Мать не злая. Мать — не злодейка из телевизора, которая бросила ребёнка ради денег. Мать — уставшая. Была уставшей тогда, когда стучала швейной машинкой до двенадцати. Уставшей, когда приносила «нокию» в пакете. Уставшей, когда плакала в ванной, думая, что Нина не слышит. Нина слышала. Всегда слышала. Но усталость — не оправдание. Усталость — это объяснение. Оправдание — это когда ты говоришь: я не могла иначе. А объяснение — это когда ты говоришь: я могла, но не знала, как. Мама не знала, как. Не научилась. Не научилась любить так, чтобы любви хватило на двоих. На троих. На четверых. Она научилась зарабатывать, научилась строить, научилась жить с Игорем на пятнадцати сотках — а любить не научилась. Или разучилась. Или никогда не умела, просто делала, как умела: «Ну вот. Чтобы я знала, где ты». Нина допила чай. Закрыла окно. Пошла к Лёве — он спал, раскинув руки, — легла рядом. Тёплый, маленький, живой. — Я не буду как ты, — прошептала она — в потолок, в ночь, в никуда. — Я не буду. Лёва всхрапнул, перевернулся, прижался к ней. И Нина лежала, слушала его дыхание и дождь за окном, и понимала: никто не приедет. Никто не привезёт то, чего ей не хватает. Ни салон, ни «крузак», ни веранду с видом на пруд. Ничего. Потому что то, чего ей не хватает, — нельзя привезти. Его можно только дать. А дать можно только из того, что есть. А у мамы — нет. У мамы есть Стёпка, качалка, мишка, кубики, пюре и кружка «Лучшая мама». А у Нины — Лёва. И новые ботинки. И чай, остывший, без сахара. И этого — достаточно. Хватит. Сегодня — хватит...