Они сидели в кофейне, дождь барабанил по стеклу, и он рассказывал, как тяжело видеть, ч...
Они сидели в кофейне, дождь барабанил по стеклу, и он рассказывал, как тяжело видеть, что дети растут без него, как он боится, что они забудут его голос, его шутки, его привычки. Кира слушала и чувствовала, как внутри что‑то трескается — то ли жалость, то ли нежность, то ли что‑то большее, чему она не смела дать имя... Домой она вернулась в одиннадцать. Стас спал перед телевизором. На столе стояла пустая банка из‑под пива и открытая пачка чипсов. Кира прошла в ванную, закрыла дверь, включила воду и впервые за долгое время заплакала. Дома всё шло своим чередом. Стас приходил, ужинал, смотрел телевизор. Иногда спрашивал: — Ну как там на работе? — Нормально, — отвечала Кира. — Много бумаг, много людей. Но вроде справляюсь. Он кивал, будто это его и не касалось. И Кира вдруг поняла: он не спрашивал, чтобы узнать. Он спрашивал, потому что так положено. А на работе всё было иначе. Максим Андреевич замечал всё. Не то чтобы он говорил какие‑то особенные слова — нет. Но он видел её. Когда она приходила раньше — он поднимал глаза от бумаг и говорил: «Доброе утро, Кира». Не «доброе утро» как формальность, а как будто действительно рад её видеть. Когда задерживалась — говорил: «Идите домой, не загоняйте себя». Когда она приносила ему чай — чёрный, без сахара — благодарил так, будто этот чай был чем‑то важным. Она стала замечать его привычки: как он трёт переносицу, когда устаёт, как поправляет запонки перед совещанием, как смотрит в окно, когда говорит по телефону. Она носила ему чай и каждый раз чувствовала, как сердце делает маленький, глупый скачок... ...Однажды утром она надела новую блузку, накрасила губы помадой, которую не доставала со свадьбы подруги, и посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела незнакомая женщина. Красивая. — Прекрасно выглядите, Кира, — сказал Максим Андреевич, когда она зашла в кабинет с утренним кофе. Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем положено, и добавил: — У вас отличный вкус. Она почувствовала, как краска приливает к щекам, и глупо улыбнулась. И весь день не ходила, а словно летала на крыльях. Они стали разговаривать. Сначала — по делу, потом — не только по делу, чуть дольше задерживаясь в дверях. Он рассказывал про сына, который звонил по выходным и спрашивал, когда папа приедет. Она — про дочь, которая мечтает стать гимнасткой. Оказалось, он когда‑то сам занимался спортивной гимнастикой и знает, какой это адский труд — растяжка, тренировки и прочее. — А ваш муж? — спросил он однажды, как бы между делом. — Что муж? — Он поддерживает? Ну, с гимнастикой, с детьми? — Как все, — уклонилась Кира. — Работает много.