— Мне жаль. Но при чём здесь я?
— Мне жаль. Но при чём здесь я? — Вадим не справляется! Он ходит горем убитый, не знает, чем кормить, как укладывать. У меня сердце, давление, я за ним не угонюсь… Марин, ты же добрая. Ты же всегда всё понимала. — Всегда всё понимала, — Марина усмехнулась. Услышала свою усмешку и не стала её сдерживать. — Знаете, что я поняла за эти четыре года, Нина Павловна? «Понимать» — это была моя работа в вашей семье. Бесплатная. Должность без оклада. Все понимают, все терпят, а в итоге вам всё равно остаются склеп и пустоцвет. — Я тогда погорячилась… — Дословно. Я помню дословно. «Женщина без детей — это недоженщина». Вы не просто говорили это, вы повторяли. По воскресеньям. И тогда — Марина слышала, как в трубке меняется дыхание — голос Нины Павловны вдруг выправился. Встал на прежние рельсы, как поезд, который сошёл с них, покурил в сторонке и вернулся. — Так вернись, — сказала она почти деловито. — Помоги с ребёнком. Ты же не чужая. Ты была его женой. Мы же семья, в конце концов. Марина молчала секунд пять. Пять секунд — это много, если держишь трубку и чувствуешь, как что-то внутри остывает до нуля. — Семья, — повторила она тихо. — Нина Павловна, вы сейчас позвонили женщине, которую годами называли недоженщиной, и попросили её нянчить ребёнка, рождённого другой женщиной, от вашего сына, который мне изменил. Вы слышите эту цепочку? Я слышу. Очень хорошо слышу. — Да как ты можешь! Ребёнок же! — Ребёнок ни при чём. Сенька ни при чём, он правда ни при чём, и мне его искренне жаль — жальче, чем вас двоих вместе взятых. Но я в этой истории последнее, к кому можно идти со словом «должна».