Слово «недоженщина» она вообще впервые услышала от Нины Павловны за год до развода — на...
Слово «недоженщина» она вообще впервые услышала от Нины Павловны за год до развода — на дне рождения Вадима, с полным залом гостей. С тех пор слышала его ещё много раз. По воскресеньям. Как мантру. — Ну да. А ты не обижайся. Ты же умная девочка. И заметьте — не «держись», не «береги себя». «Умная девочка». Как премию выписала. За то, что не устроила сцену. Развелись они быстро. Марина не оставила ничего, кроме своего. Даже обрадовалась, что не придётся делить: пять лет общего дома — а делить было нечего, кроме фотографий, которые она сама забрала, и фикуса, который не поделишь, потому что фикус был её ещё до Вадима. Вадим писал первые месяцы. «Давай останемся друзьями». «Ты всегда будешь важна для меня». Марина читала, и внутри было странно спокойно — как в выгоревшем доме: гореть уже нечему. Она заблокировала его номер. Потом, после последнего звонка, где Нина Павловна обещала, что «так просто с неё это не спишется», заблокировала и её. И началась другая жизнь... ...Прошло четыре года. Марина жила теперь в квартире с огромным окном на парк. Окно выбирала сама — полдня ходила и смотрела, как падает свет. Это, кстати, оказалось очень важно: свет. Оказалось, что после пяти лет, когда каждый угол в доме был продиктован чужими удобствами, можно выбрать просто окно. Просто для себя. Работа пошла вверх. Не взлетела, не сделала её вице-президентом чего-то — но поднялась. Появились деньги на нормального стоматолога и поездку в Тбилиси в мае. Появились субботы, которые не надо было делить с чьей-то мамой. И вот в одно ничем не примечательное воскресенье телефон зазвонил. Незнакомый номер. Марина почти сбросила. Почти. — Марина? — голос она узнала раньше, чем представились. Только он был не тот. Тот голос годами гремел с кухонного табурета «молодёжь всё разрушила». Этот был дребезжащий, тихий. Как будто человека внутри съели и выплюнули скорлупу. — Нина Павловна. Какими судьбами? Вы же заблокированы. — Даша ушла! — выпалила та. — Собрала вещи и ушла. Сеню оставила. Записку написала — что не подписывалась на такую жизнь. Какая, к чёрту, жизнь! Ему скоро четыре, Марин! Он ещё совсем маленький! Марина закрыла глаза. И вот здесь она честно себе призналась — потом, через год, на сессии у психотерапевта, признала вслух — внутри на секунду блеснуло что-то тёплое и тёмное. Мстительное. Чистое и стыдное одновременно. Она не дала этому чувству разрастись. Погасила сразу.