После всего, что мы для тебя сделали.📌Отец ум.ер в четверг. В следующий вторник нотари...
После всего, что мы для тебя сделали.📌Отец ум.ер в четверг. В следующий вторник нотариус раскрыл папку, и Вера поняла, что похороны были не самой тяжёлой частью этой недели. ...Кабинет пахнул пылью и старой бумагой. За окном дворник скрёб на дорожках последний снег — звук доходил сквозь стеклопакет, глухой, методичный, как счёт времени. Вера сидела, положив руки на колени, и держала в кулаке отцовский платок. Она так и не вспомнила, когда взяла его с тумбочки в больнице. Просто каким-то образом тот оказался в кармане её пальто. Как будто сам перешёл к ней по наследству, раньше всякой бумаги. Мать сидела справа. Спина прямая, руки на коленях — поза человека на планёрке. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Оля опоздала на двадцать минут, ввалилась, пахнущая кофе и сладким парфюмом, и весь процесс листала телефон под столом. — Квартира на Плющихе, — нотариус повёл пальцем по строчкам. — Переходит в полную собственность Ольге Николаевне Савельевой. Вера сначала не поняла. Услышала адрес, услышала фамилию сестры — и не сразу собрала это в смысл. — Простите. Повторите. Нотариус повторил. Голос ровный, усталый, как у диктора в ночном радио. Сто двадцать квадратов в центре. Оле. — А мне? — Вам — дом в Ложкино, с участком и постройками. Дом. Шестьдесят второго года постройки, печка с трещиной по диагонали, стены, которые зимой промерзали насквозь. Дом, где они с Олей в детстве ловили мышей кастрюлей. Оля про этот дом не вспомнит уже через неделю. Муж Веры, Марк, сидел рядом и молчал. Она видела, как дёрнулась его челюсть, — он считал до десяти, его фирменный приём. До десяти не досчитал. — Так не бывает, — сказал он тихо. — Скажите, что так не бывает. — Документ заверен надлежащим образом, — нотариус снял очки. — Подпись волеизъявителя. Ко мне никаких вопросов. По дороге домой Вера смотрела в окно. Москва текла мимо — пробки, автобусы, курьеры с сумками. Обычный город, в котором неделю назад всё было понятно. Так. Спокойно. Это ошибка. Юрист. Всё решаемо. У матери они были к вечеру. Дверь открылась, не дождавшись звонка. Уже ждала. Вера отметила это где-то на периферии и пока не придала значения. — Мам. Объясни. — Что тут объяснять, Верочка. Отец так решил. — Отец. Или ты? Галина Петровна повернулась к окну. В нем отражался шкаф-витрина с хрусталём, который не доставали лет двадцать. — Оле нужнее. Ты же понимаешь. Салон закрылся, с Пашей разошлась. Ей некуда идти. Ей очень тяжело сейчас. — Я приезжала каждую неделю. Четыре года. Каждый четверг, — голос Веры звучал странно ровно, как будто говорил не она. — Капельницы, анализы, аптека на Черняховского, которая работает до шести, и я успевала, если уходила с работы в пять. А Оля была — сколько раз? Два? На день рождения и на юбилей. — Не считай, Верочка. Некрасиво считать такое. Некрасиво считать. Папины лекарства. Папины последние ночи, когда он звал её, а не мать. Некрасиво. Марк вошёл в гостиную на середине фразы. Он вообще был молчаливым, но запас прочности видимо кончился: — Некрасиво? Ваша дочь четыре года тянула на себе больного старика, а вы ей — сарай в Ложкино? Вот это красиво, да? — Марк, — Вера коснулась его локтя. — Нет. Мы это оспорим. Завещание изменили меньше года назад — я проверю, я всё проверю. — Вы не посмеете и ничего не добьетесь. — мать сказала это без крика. Просто констатация. Как «дождь идёт». И вот тогда Вера увидела то, чего не видела раньше. Мать не защищалась. Мать сообщала. Спокойно, скучно, как о погоде. У неё был вид человека, который просчитал варианты за три месяца до чужого разговора.