— ответила она спокойно. — Мне нужно, чтобы ты перестал врать. Хотя бы себе. Начни с ма...
— ответила она спокойно. — Мне нужно, чтобы ты перестал врать. Хотя бы себе. Начни с малого. Скажи, что ты не любишь эскимо, ты его терпишь, потому что в детстве тебя заставляли. Я открыл рот и закрыл. Она попала в точку. В детстве меня действительно заставляли есть эскимо, и я его ненавидел, но потом привык и думал, что люблю. А это не правда. Это — привычка. И вот тут я понял, что «голая правда» — это не про то, что я вру жене или маме. Это про то, что я вру себе, и это самое страшное. Она увидела мою сдачу и смягчилась. — Ладно, — сказала она, вставая и застёгивая пальто на одну пуговицу. — Я не буду перечислять, сколько раз ты говорил «я сейчас приду» и не приходил. Это слишком долго. Но ты должен запомнить: я буду приходить каждую ночь, пока ты не начнёшь говорить честно. Начни с мелочи. Завтра, когда пойдёшь в магазин, скажи себе, что идёшь не за хлебом, а за тем, чтобы спрятаться от разговора с соседом. Это уже будет шаг. Я проводил её до двери. Она обернулась на пороге, и в лунном свете я заметил, что у неё нет тени. Правда — она всегда освещает сама себя, а тень отбрасывают только ложь. — И ещё, — добавила она, — ты зря думаешь, что я прихожу только к тебе. Я хожу ко всем. Но у тебя, по крайней мере, есть чай. Другие даже этого не предлагают. Дверь закрылась. Я остался один, глядя на остывший чай и на стопку фотографий, которые она забыла. Или не забыла. Я поднял одну: там я улыбался, стоя в очереди в поликлинику, хотя на самом деле я шёл за справкой, чтобы прогулять работу. И я понял, что улыбка была самая искренняя за весь год. Я засмеялся. Правда, голая, но зато своя. И, честно говоря, после её ухода мне стало легче, чем после любых моих оправданий. Я лёг спать и впервые за долгое время не стал придумывать, что завтра буду делать. Я просто решил сказать себе, что завтра я, скорее всего, опять буду лениться. Но это уже не ложь. Это — факт. И с ним как-то спокойнее.