Голая правда
Голая правда Она пришла ко мне в 12-ом часу ночи, потому что ночь пока ещё самое подходящее время для подобных визитов. Днём такие гостьи стучатся реже: то ли стесняются, то ли боятся, что их увидят соседи. Но в полночь, когда за окном темно, а в холодильнике пусто, даже самая неприкрытая истина чувствует себя в своей тарелке. Я как раз допивал третий стакан чая, разглядывая трещину на потолке, и мечтал о том, что завтра выходной. И тут — три коротких стука. — Открой, это я, — сказала она голосом, от которого у меня зачесалась затылка. Я узнал этот тембр: так говорят только те, кто пришёл не с добром, а с фактами. Я открыл дверь. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, без макияжа, в пальто нараспашку, под которым не было ничего, кроме — как это ни парадоксально — правды. Она держала в руке стопку бумаг, перевязанную бечёвкой, и смотрела на меня с укором, как бухгалтер на зарплатную ведомость. — Ну, здравствуй, — сказала она, переступая порог и сбрасывая туфли прямо в коридоре. — Ты, конечно, надеялся, что я не приду. А я пришла. — Я ни на что не надеялся, — ответил я, пытаясь сделать лицо кирпичом. — Я просто сидел, думал о вечном. — О вечном? — она усмехнулась, прошла на кухню и села на мой любимый табурет, который скрипел только тогда, когда на него садились люди с большим весом. Правда, как известно, тяжела. — Ты о вечном? Ты даже о том, что у тебя в шкафу три рубашки с дырявыми подмышками, забыл. А я помню. Я всё помню. Я поставил перед ней чашку, но она отодвинула её в сторону. — Я не за чаем. Я за тем, что ты должен был сказать мне ещё в мае. Когда ты звонил своей маме и говорил, что у тебя всё хорошо. А у тебя было не всё хорошо: ты задолжал соседу за ремонт, ты потерял ключи от гаража, и ты, между прочим, ни разу не перезвонил тёте Вере, хотя она трижды спрашивала про твоё здоровье. — Это не правда! — возмутился я. — Я ей перезвонил. Просто… это было поздно вечером. — Поздно вечером ты перезвонил в пиццерию, а не тёте Вере. Я видела твой журнал звонков. Там три пропущенных от неё и один исходящий — «Доставка 24». Я почувствовал, как лицо наливается краской. Правда не любит, когда её оспаривают, она начинает выкладывать козыри. Она развязала бечёвку и стала перебирать бумаги, как фокусник колоду карт. — Вот смотри, — она вытащила первый лист. — Ты говорил, что бросил курить. А тут чеки из табачного киоска — пятнадцать пачек за месяц. И это только те, что я нашла в карманах куртки. Ещё десять в бардачке машины, и три в банке из-под кофе, который ты прятал за книгами. Правда, прятал не очень хорошо. Я всё видела. — Это был стресс, — пробормотал я, чувствуя себя подсудимым. — Рабочие моменты. — Рабочие моменты? — она приподняла бровь, и это движение выглядело так, будто она выключила свет в комнате. — Ты вчера в восемь вечера сказал жене, что едешь на совещание. А сам сидел в парке на скамейке, ел эскимо и смотрел сериал про котов на телефоне. Я знаю это, потому что я была рядом. Я всегда рядом. Я — твоя совесть, твоя статистика и твой личный детектор вранья. — Но почему ты так буквально? — попытался оправдаться я. — Ну, посидел в парке, ну, эскимо. Это же мелочь. — Мелочь? — она наклонилась вперёд, и я заметил, что на её блузке нет пуговицы, будто правда не застёгивается до конца. — А когда ты сказал, что у тебя температура 38, потому что ты проспал и не пошёл на тренировку? Это тоже мелочь? Или когда ты на корпоративе пел караоке «Дорогой мой человек», хотя ты ненавидишь эту песню? Ты так делал, чтобы тебя похвалили. Я всё записала. У меня есть видео. Я представил, как она достаёт из сумочки камеру, и мне стало дурно. Но она не достала. Вместо этого она высыпала на стол целую горсть фотографий: я с крошками на бороде, я с грязной посудой в раковине, я с подозрительным видом в носках разного цвета. Каждый кадр — как гвоздь в крышку гроба моей репутации. — Слушай, — сказал я, пытаясь перевести всё в шутку, — а если мы договоримся? Ты мне всё прощаешь, а я тебе… куплю нормальную блузку. Без дырок. — Не надо мне блузку,