Профессору Свищеву, худому угловатому мужчине сорока пяти лет, стало плохо на заседании...
Профессору Свищеву, худому угловатому мужчине сорока пяти лет, стало плохо на заседании кафедры. Он сидел между завкафедрой, грузной дамой с перманентом, и доцентом Клюевым, который всегда приносил на заседания термос с чаем. Свищев вдруг побледнел, схватился за грудь и прошептал: — Ох… не могу… вещи… они давят… Завкафедрой, Маргарита Павловна, немедленно приняла меры: она вылила остатки чая из термоса Клюева ему на голову, чтобы привести в чувство. Клюев возмущённо зашипел, но Свищев открыл глаза и с удивлением посмотрел на мокрый воротник. — Что это было? — спросил он. — У вас сердечный приступ, — сказала Маргарита Павловна, поправляя очки. — Или, судя по вашему бреду, вещизм. Свищев сел прямо и с трагическим видом объявил: — Нет, коллеги, это не бред. Это диагноз. У меня вещизм. Хроническая форма. Клюев, вытирая лоб платком, хмыкнул: — Это когда ты вещишь? Как вещишь — глагол? Или это от слова «вещь»? Вы, Игорь Львович, всегда были склонны к терминологическим вывертам. — От слова «вещь», — строго ответил Свищев. — Всё, что меня окружает, стало материальным грузом. Вчера я купил новый чайник. И понял, что он мне не нужен. Но он красивый, блестящий, у него есть ручка и носик. И я не могу его выбросить. Он уже в моей жизни. Он уже в моей квартире. Он уже в моём сознании. — Так выбросите, — предложил аспирант с заднего ряда. — Ага, а потом он будет сниться мне по ночам. Он будет стоять на свалке, мокрый, и смотреть на меня пустым носиком. Нет, это не чайник. Это судьба. Свищев встал и начал ходить по аудитории, заламывая руки. Его худые плечи тряслись. — Вы поймите, — говорил он, — у меня дома триста сорок семь предметов. Я пересчитал. Из них мне действительно нужны тридцать два. Остальные — это либо подарки, либо куплено по акции, либо просто случайно занесено ветром. Вот у меня на столе лежит лампа. Она не работает. Но она — фиолетовая. Я её не включал уже два года. Но когда я её вижу, я думаю: «Фиолетовая!» И мне становится тепло. Это же не логика, это чувство! Клюев почесал затылок: — А может, у вас просто коллекционирование? Это нормально для интеллигенции. — Коллекционирование — это когда вы собираете что-то осмысленно. Марки, монеты, бабочек. А у меня — всё подряд. Вон, в кармане — три ручки, две из которых не пишут. Одна из них — подарочная, с логотипом фирмы «Глобал-Сервис». Я её не выброшу, потому что мне её подарили на юбилей кафедры. А если я её выброшу, то как я потом посмотрю в глаза завкафедрой? Она же это видела. Маргарита Павловна покраснела: — Я вообще-то не слежу за вашими карманами. — Вот и правильно, — трагически заметил Свищев. — А теперь представьте: я захожу в магазин. И вижу подставку для вилок. Обычную подставку, из пластика. Зачем мне она? У меня нет сервиза. Но подставка — со скидкой! Десять процентов! Я думаю: «Если я её не куплю, то кто-то другой купит, и тогда у него будет подставка, а у меня нет». А это неравенство, коллеги. Я не могу допустить неравенства в мире. Поэтому я её покупаю. И вот у меня уже сто сорок восемь подставок для вилок. Я их складываю в коробку. Коробку — в шкаф. Шкаф — на антресоли. Антресоли — я уже не могу открыть, потому что они завалены коробками. И всё это называется «быт». — А что вы делаете с вещами, которые ломаются? — спросил аспирант. — Ломаются? — переспросил Свищев и замер. — Ломаются — это трагедия. У меня есть тостер, который не тостует. Он просто греется. Но он красный. Я его оставил. Есть весы, которые показывают минус два килограмма. Я их не выбрасываю, потому что они мне льстят. Есть пылесос, который пылесосит с перерывами. Но он — немецкий. Это же статус. — Игорь Львович, — мягко сказала Маргарита Павловна, — это же не вещизм, это же жлобство в квадрате. Вы просто не можете расстаться с хламом. — Нет! — воскликнул Свищев. — Вещизм — это когда вещи завладевают вами. Я, например, уже не могу пройти мимо распродажи. Я чувствую физическую боль. Вчера на рынке я купил двадцать один крючок для вязания. Я не умею вязать. Я даже спиц не отличаю. Но я подумал: «А вд