руг научусь? Тогда крючки пригодятся. А если не научусь, то они будут лежать и напомина...
руг научусь? Тогда крючки пригодятся. А если не научусь, то они будут лежать и напоминать мне о моём потенциале». Вот! Потенциал! Вы понимаете? Вещи — это мои нереализованные возможности! Тут в дверь заглянула лаборантка и сказала, что в коридоре стоит коробка, которую привезли для Свищева. Он заказал её в интернете три дня назад. — Что это? — спросил Клюев. — Стенд для карандашей, — печально ответил Свищев. — В форме слона. Я его заказал, когда увидел рекламу. Там было написано: «Слон не даст вашим карандашам укатиться». У меня карандаши никогда не катятся. Они у меня лежат в вазе. Но ваза — для цветов. А слон — для карандашей. Это же принципиально разное. Он вышел в коридор, взял коробку, вернулся и сел на стул, обнимая её. — Я не могу её открыть, — признался он. — Потому что если я её открою, то поставлю слона на стол. А потом мне придётся купить второй слон, чтобы ему было не одиноко. Или я куплю слониху. Но тогда у них будут слонята. А слонята — это ещё двенадцать предметов. И я уже не смогу выйти из этого круга. Маргарита Павловна вздохнула и строго сказала: — Игорь Львович, вы — взрослый мужчина. Вы — кандидат наук. Вы должны понимать, что вещи — это не друзья. Это просто предметы. Вы можете их использовать, но не любить. А если вы их любите, то это уже не вещизм, а фетишизм. И это, между прочим, другая статья. — А что, если я их не использую, но и не выброшу? — спросил Свищев. — Тогда вы — склад, а не человек, — отрезал Клюев. Свищев посмотрел на коробку, потом на коллег, потом на фиолетовую лампу, которую он притащил на заседание «для вдохновения». Он вдруг улыбнулся и сказал: — А знаете, я, пожалуй, начну с малого. С этой коробки. Я её открою. Слона поставлю на подоконник. Но если он мне не понравится, я его отнесу в чулан. Чулан у меня уже заполнен, но я его разгружу. Я разгружу чулан! Я выброшу три пары старых носков и один неработающий фен. И это будет первый шаг. А потом я выброшу слонёнка, если он меня разочарует. Или я его выброшу даже если он меня не разочарует. Потому что я должен освободиться. — Вот это уже похоже на план, — одобрила Маргарита Павловна. — Да, — кивнул Свищев. — Только вы не подумайте, что я выздоровел. Нет. Я просто решил, что мой вещизм перерастёт в другой диагноз. В минимализм. Но сначала мне нужно купить книгу «Минимализм для чайников». Или «Как расстаться с вещами за 30 дней». Или «Жизнь без хлама: инструкция». Я обязательно куплю эту книгу. Но чтобы её купить, мне нужно зайти в магазин. А в магазине я увижу распродажу книг. И на распродаже будет двадцать томов «Собрания сочинений» какого-нибудь автора. И я их куплю. Потому что это же книги! Это же полезно! И тогда у меня появится двадцать томов, и я буду их хранить, потому что их стыдно выбрасывать. И всё начнётся заново. Он встал, поправил пиджак и с улыбкой добавил: — Так что, коллеги, записывайте диагноз. Вещизм. В стадии ремиссии. Но с прогнозом на хронический возврат. А теперь я пойду в чулан. Там меня ждёт один старый чемодан, который я купил в 2008 году, потому что он был похож на чемодан из фильма. А в том фильме герой уехал в другой город. И я решил, что тоже уеду. Но не уехал. А чемодан остался. И теперь я буду с ним беседовать. Потому что если я его выброшу, то он мне этого не простит. И он будет сниться мне, как тот чайник. А я не хочу, чтобы мне снились вещи. Я хочу, чтобы мне снились сны. Пустые, светлые, без кофеварок и подставок. С этими словами он вышёл из аудитории, держа под мышкой коробку со слоном. Клюев посмотрел на Маргариту Павловну и тихо спросил: — А может, он просто шизофреник? — Нет, — ответила она. — Он просто человек. У которого слишком много карманов. А карманы, знаете ли, тянут вниз. Особенно когда они полные. А он у нас весь в карманах. Вот и тянет. Ладно, заседание окончено. Я пошла домой. И, кстати, у меня дома есть один старый чайник, который я тоже не могу выбросить. Он мне на Новый год подарили. А я его не люблю. Но выбросить не могу. Потому что он — память. А память, знаете ли, тоже вещь. Только бе