ал и убежал.
ал и убежал. Дома жена встретила меня фразой: «Ну что, ты там всех тапочками напугал?» Я гордо ответил, что я — оратор, а не напугатель. Она покачала головой и сказала: «Пойди умойся, у тебя на лбу приклеен ценник от того самого объявления». Я пошёл в ванную, посмотрел на себя: бледный, взъерошенный, с пятном от лужи на пиджаке. Но в глазах — блеск. Я понял, что такое настоящий оратор: это когда тебя не понимают, но аплодируют. И что, если бы Демосфен видел меня, он бы, наверное, отдал мне все свои камешки — потому что я без них говорил лучше, чем он с ними. Правда, если честно, говорить лучше он всё же умел, но зато я — с тапочками. В этом разница. На следующий день дядя Толя предложил мне возглавить секцию по агитации. Я отказался, сказав, что моя карьера — это пик. Он не понял, но кивнул. А я сидел дома, смотрел на тот листочек с речью, который в итоге просох в луже, и видел, что там было написано: «Дорогие друзья, позвольте мне сказать вам пару слов». Пару слов я сказал — правда, это были не те слова, но, как говорит моя бабушка, «главное — что ты открыл рот, а дальше — как повезёт». Мне повезло: меня запомнили. Правда, запомнили как «того, кто про селёдку». Но и это — статус. Демосфен, конечно, был про Филиппа, а я — про засол. Но все мы, ораторы, по сути, продаём рыбу. Только у него была свежая, а у меня — с душком. Зато моя — с юмором. А это, согласитесь, тоже товар.