т него пошёл род араповских. Вторая: арапом называли местного помещика, потому что он б...
т него пошёл род араповских. Вторая: арапом называли местного помещика, потому что он был очень смуглый и любил сидеть в саже, чтобы мухи не кусали. — Арап? — переспросил Ефим. — Как-то несерьёзно. — Зато колоритно, — ответила Маргарита. — Напишем: «Согласно преданиям, основатель города был человеком тёмным — и в прямом, и в переносном смысле. Но ловил он не лягушек, а соловьёв, которых заказывали в Москву». — Соловьёв? — Пётр Петрович вспотел. — Лягушки — это смешно, а соловьи — это уже художественная литература! — А вы не читали, — обиделась Маргарита, — как в прошлом веке писали? Читаете «Соловьи — символ души» — и уже красиво. Лягушки — это ужас. В итоге сошлись на том, что основатель был кузнецом по имени Арап, который ковал подковы, а ковал он их так, что лошади у него не могли устоять на месте от счастья. И поэтому его прозвали Арап, что значит «радостный». Это в предисловии объяснили. Дальше больше. Глава о «хлебном бунте» тысяча девятьсот пятого года, которого не было. Но написали: «Бунт не случился, потому что хлеб был вкусный, и народ решил — не бунтовать, а печь пироги. Пироги получились пышными, и это стало символом гражданского мира». Глава о коллективизации: «В тридцатые годы колхоз имени Арапа вошёл в десятку лучших по надою молока. Молоко было такое жирное, что на нём можно было писать письма». Глава о войне: «В сорок первом араповцы сдали на фронт не только шерсть и валенки, но и единственный в городе патефон. Немцы, услышав песню „Катюша“ из-за линии фронта, решили, что у русских сплошная самодеятельность, и отступили». Когда набралось сто страниц, Пётр Петрович прослезился. — Это не том, — сказал он, — это эпос. Мы не просто историю написали, мы её… усовершенствовали. — Главное, чтобы потомки не узнали, — заметил Ефим. — Потомки узнают только то, что мы напишем. Это и есть история. История не осудит. История скажет: молодцы, араповцы, триста лет держались! И скажет она это в единственном экземпляре, который мы отправим в типографию. А второй экземпляр — в музей. Правда, в музей потом пришлось ставить не том, а стул, потому что том улетел на стол градоначальника. Но на юбилее, когда местный духовой оркестр заиграл что-то похожее на «Марш тореадора», а тётя Зина вынесла самовар, который не лопнул, и объявила, что это тот самый, бубликовский, только переименованный в «самовар надежды», — все плакали. От счастья. Или от дыма. Кто-то даже крикнул: «Ура!» И только старый краевед, который не вошёл в комиссию, тихо сказал: — А ведь не было этого. Всё сочинили. Но его никто не услышал. Потому что Пётр Петрович в этот момент поднял бокал с морсом и произнёс тост: — За нас! За то, чтобы история была к нам добра. А если она не будет добра — так мы ей и не скажем, какая она была на самом деле! И все засмеялись. Так что история, вероятно, действительно не осудит. Она просто не узнает. Или узнает — но уже после того, как её перепишут ещё раз, к четырёхсотлетию. Там-то, наверное, будет про то, как араповцы летали на Марс на самоваре. Но это уже совсем другая история, которую нам, возможно, тоже придётся когда-нибудь написать. Пока же — триста лет. Славно, душевно и очень-очень правдоподобно. Настолько, что даже самовар поверил.