Городок Араповск готовился к своему трёхсотлетию. Готовился, надо сказать, со всей душо...
Городок Араповск готовился к своему трёхсотлетию. Готовился, надо сказать, со всей душой, то есть с той самой душой, которая обычно просыпается в провинциальных чиновниках за неделю до юбилея, а засыпает ровно через час после салюта. Впрочем, до салюта было ещё далеко, а потому душа градоначальника, Петра Петровича Тараканова, находилась в состоянии бодрого творческого зуда. — Так, — сказал он на утреннем планёрке, поправляя галстук, который, по слухам, он не снимал даже в бане. — У нас триста лет. Это вам не кошкин день рождения. Нужен масштаб. Нужен размах. Нужно, чтобы потомки сказали: вот это араповцы, молодцы! — Ага, — поддержал его заместитель по культуре, Ефим Семёнович, человек с лицом человека, который всю жизнь пьёт чай с мёдом, но мёд ему не помогает. — Может, памятник поставим? Или там фонтан? А лучше сразу и то и то. — Фонтан? — Пётр Петрович даже привстал. — Ты что, Ефим, на курорт приехал? У нас в Араповске вода из-под земли бьёт только в одном месте — в подвале краеведческого музея, и то по весне. Нет, фонтан — это пафос. Нам нужна история. А история — это, извини, документы. Так родилась гениальная идея — издать к юбилею солидный том: «Араповск в веках. Страницы, опалённые временем». Том должен был быть толстым, как вареник в трактире «У Марьи», и таким же солидным. Для этого создали комиссию по подготовке тома. В комиссию вошли: завуч местной школы, отставной военный с фанерным чемоданом медалей и, конечно, главный библиотекарь — тётя Зина, которая помнила, как в восемьдесят девятом году в библиотеку завезли партию новых стеллажей, но не помнила, куда девали старые. Комиссия заседала три дня. На четвёртый день выяснилось, что архив городка… не то чтобы пуст, но напоминает шкаф, из которого всё вынесли, а дверцу зачем-то оставили. Были тут метрические книги, правда, за тысяча восемьсот тридцатый год, но в них записывали в основном лошадей. Была пара газет «Араповский вестник» за девятьсот шестой год, но в них описывали исключительно, как у купца Бубликова лопнул самовар, и как купец Бубликов с горя подал в суд на мастерскую, и как суд постановил: самовар есть самовар, а мастерская есть мастерская, живите дружно. — Мало, — мрачно констатировал Ефим Семёнович, перелистывая истлевшие страницы. — Не хватает героизма. Нужен подвиг. Нужен кто-то, кто… ну, вы понимаете… триста лет всё же. — А что если нам сочинить? — робко предложила завуч, Маргарита Львовна, женщина, у которой очки висели на груди на цепочке, как медальон, и она их периодически надевала для внушительности. — Сочинить? — оживился Пётр Петрович. — Ты предлагаешь соврать? — Нет, — поправила она. — Я предлагаю дополнить. Художественно. Например, мы знаем, что в тысяча восемьсот двенадцатом году через Араповск проходили французы. Никто не видел, но исторически известно, что они везде проходили. Так что напишем: «Враг, осквернивший земли русские, был остановлен у стен Араповска. Местные жители, вооружившись вилами, кочергами и душевной простотой, встретили его достойно». — Душевной простотой? — переспросил отставной военный. — Это как? — Ну, — Маргарита Львовна задумалась, — они просто смотрели на них так, что французам стало неловко. И они ушли. Пётр Петрович хмыкнул. Ефим Семёнович покачал головой. Тётя Зина, которая до этого молчала, вдруг сказала: — А я могу дать справку. У меня в кладовке остались папки с делами земской управы. Там за тысяча восемьсот семьдесят пятый год протокол есть, как в городском саду поставили две скамейки, а потом одну украли. И комиссия постановила: украденную скамейку считать утраченной, а оставшуюся — переименовать в «скамейку надежды». — Это уже история! — воскликнул Пётр Петрович. — Это уже душа! Пишем. И пошло. Том начал наполняться. Глава первая: «Истоки. Как на болоте появился Араповск». Тут в ход пошли легенды. Правда, легенд было две, и они противоречили друг другу. Первая: на болоте стоял арап (то есть чернокожий человек, но из-за дальности и мутного времени никто не знал, как он туда попал), и он ловил лягушек. И о