Исповедь фельетониста
Исповедь фельетониста Не приходилось видеть человека, который бы, потупив голову, заявил: — Пиши про меня фельетон. И это, заметьте, при том, что в нашей стране каждый второй — тайный или явный герой этого жанра. Только вот герои нынче пошли не те. Раньше, в эпоху дефицита и очередей, фельетонист был грозой начальников: выйдет такой, бывало, в «Крокодиле» карикатуру — и директор гастронома уже бежит в обком объясняться. А сейчас? Сейчас я — как тот динозавр, который выжил, но все его родственники давно ушли в закат. Или, точнее, как сварщик, которого позвали варить бассейн, а там — уже готовый аквапарк. В новой России фельетон, увы, потерял свою остроту. Нет, не потому что жизнь стала пресной — напротив, она так переперчила, что читатель, глотая мой текст, ищет не сатиру, а ложечку мёда, чтобы запить. Проблема в том, что сама реальность перестала нуждаться в моём ретушировании. Когда каждый день телеграм-каналы выдают такое, что в добрые советские времена редактор бы вычеркнул за нереалистичность, — какой я, извините, фельетонист? Я — стенографист. Помню, как в начале двухтысячных я гордился собой. Написал, что мэр нашего города решил строить мост через реку, которую переходят вброд. Это был шедевр. Две недели пересказывали. А теперь? Теперь я пишу о том, как депутат на заседании предложил повысить тарифы на проезд, потому что «люди стали слишком много ездить», и никто не смеётся. Все кивают: логично. Или вот — история про чиновника, который купил служебный автомобиль за 40 миллионов, а объяснил это тем, что «в нём удобно возить икру». И что? Это уже не фельетон, это просто хроника. Мой текст конкурирует с новостями, и новости всегда выигрывают. Я, бывало, иду в редакцию с гордо поднятой головой, неся свежую рукопись о том, как директор банка объявил вакцину от жадности. Мне говорят: «Слушай, а ты видел, что он на самом деле сделал? Он ввёл комиссию за снятие наличных с собственных счетов». И я понимаю: моя сатира — это не утюг, это напёрсток против утюга. Смешно? Смешно. Только вот смех в зале, где зрители сами сидят в огне, — это не комедия, это истерика. Самое странное — что герои моих будущих произведений теперь сами приходят. Не для того, чтобы оправдаться, а чтобы заказать. Приходит такой бизнесмен, вчерашний бандит, сегодняшний филантроп, и говорит: — Напиши про меня фельетон, только не злой, а добрый. Чтобы я там как бы нелепо, но обаятельно. Как Чичиков, но который в конце всех обманул, и все ему аплодировали. И я пишу. Потому что зарплата, знаете ли. Пишу про то, как он «по ошибке» купил фонд помощи бездомным, а потом «случайно» его обанкротил. И выходит у меня не сатира, а реклама. И весь ужас в том, что это работает. Читатель читает и говорит: — Ну, молодец, мужик, нашёл лазейку. В нынешней-то России. А бывает, приходит чиновник, солидный, с портфелем, в котором, подозреваю, спит кот, и говорит: — Слушай, ты тот самый фельетонист? — Я, говорю. — Ну, напиши про меня. Только не как про вора, а как про оптимиста. Я не вор, я — антикризисный управляющий. И знаешь, что я делаю? Я пишу: «Он не брал взяток, он брал предоплату за будущие убытки». И люди читают и думают: — А что, звучит как план. И вот тут я понял главное. В новой России фельетон перестал быть зеркалом. Он стал чехлом для зеркала. Потому что если я напишу правду — то она настолько безумна, что все решат, будто я сошёл с ума. Если я напишу смешное — то оно окажется устаревшим уже через час. А если я напишу доброе — то это будет ложь, за которую меня посадят. Не за ложь, конечно, а за оскорбление чувств верующих в светлое будущее. Остаётся один жанр — исповедь. Исповедь самого фельетониста, который больше не знает, над чем смеяться. Вот я и исповедуюсь вам, дорогие читатели. Я — ремесленник, который остался без инструмента. У меня есть перо, есть бумага, есть интернет, но нет предмета. Потому что предмет — это сама жизнь, а жизнь нынче не умещается в жанр. Она слишком быстрая, слишком грязная, слишком алогичная. Она как тот поезд, который идёт