Ну что, дорогие мои, сядем поудобнее. Наливайте. Только не в стакан, не в кружку, не в ...
Ну что, дорогие мои, сядем поудобнее. Наливайте. Только не в стакан, не в кружку, не в чашку, и упаси вас бог — не в гранёный стакан, который у нас в Союзе считался универсальной тарой. Нет! Для вина нужен бокал. Тонкий, прозрачный, с ножкой. Чтобы вы его, значит, держали за ножку, а не за пузо. Потому что за пузо его держат только те, кто пришёл не вино пить, а водку глушить, закусывая огурцом, с которого ещё рассол капает. И вот вы сидите, такой интеллигентный, в бокале у вас красное, вы его нюхаете, а оно вам не пахнет. Не потому что вино плохое, а потому что вы его охладили до состояния «гвоздь в стену забивать можно». И начинается самое главное — песня о температуре. Вот скажите мне, кто придумал, что красное вино надо пить ледяным? Кто? Я вам скажу кто. Это маркетологи придумали. Вместе с сомелье, которые, как мне кажется, сами вино не пьют, а только смотрят на него и говорят: «О, у этого вина сложный букет, вы чувствуете ноты чернослива и лёгкий аромат мокрого подвала?» А я вам отвечу: я чувствую, что у меня замерзли зубы, и во рту вместо вина — ледяная водичка с примесью уксусной кислоты. Потому что при температуре плюс четыре градуса, как в холодильнике, красное вино превращается в компот, который забыли положить в кастрюлю, а поставили на балкон в январе. Все танины, вся структура, всё то, ради чего вы платили деньги, — оно сжимается в комок и прячется. Вино становится похоже на нашего человека, который пришёл в банк за кредитом: лицо каменное, ничего не выражает, но внутри — страх и паника. А теперь представьте: вы решили быть знатоком. Вынули бутылку из холодильника, дали ей постоять двадцать минут, и уже думаете, что вы — эксперт. Ага, сейчас. Двадцать минут — это не температура. Это просто бутылка перестала быть ледяной, а стала прохладной. Вы наливаете, а оно всё равно — как утренняя роса на могиле: холодно и тоскливо. И тут вы начинаете грешить на вино. «Ой, какое кислое», — говорите вы. А вино не кислое, оно просто обиделось. Оно вам говорит: «Я тебе что, пиво? Я тебе не для того сок из винограда выжимали, чтобы ты меня в морозилку засовывал». Ведь красное вино — это же, по сути, живой организм. Оно, как человек, хочет тепла. Не того тепла, когда ты в бане сидишь и тебе паром дышать нечем, а того — комнатного, уютного, градусов восемнадцать. Вот при восемнадцати градусах красное вино раскрывается. Оно вам показывает все свои тайны: и вишню, и смородину, и даже какой-то трюфель, который вы никогда в жизни не нюхали, но сейчас вам кажется, что вы знаете, как он выглядит. А вы его заморозили. И оно вам вместо букета — хрустальный звон по утрам. Но это ещё полбеды. Беда начинается, когда вы переходите на белое вино. Тут, я вам скажу, вообще анархия. Кто-то говорит: «Белое надо пить ледяным, как водку». И вот сидит человек, наливает белое вино, а оно плюс шесть градусов, и он его пьёт, как будто это не вино, а кефир из морозилки. А потом удивляется, почему у него язык не чувствует вкус, а только холод и кислоту, как от лимона, которым ему кто-то в глаз ткнул. Белое вино, дорогие мои, — это капризная дама. Она не любит, когда её замораживают. Ей нужно плюс десять — двенадцать. Не больше, не меньше. При такой температуре она начинает с вами кокетничать: и яблочком пахнет, и грушей, и даже цитрусами, которые вы, если честно, в жизни не ели, но звучит красиво. А при четырёх градусах — это просто вода с ароматом «стиральный порошок "Тайд"». И вы не поймёте, то ли это вино плохое, то ли у вас нос заложен. Но самое смешное — это когда вы начинаете экспериментировать. У нас ведь как? Если написано «пить при температуре», значит, надо делать наоборот. Русский человек — он же не такой, он же исследователь. Вот пришла к нему инструкция, а он её прочитал, хмыкнул и говорит: «Ну, они там на Западе не понимают, а я сейчас в кастрюлю поставлю, подогрею, и будет как глинтвейн». И начинает греть красное вино до тридцати градусов. И что получается? Получается, что вино, которое только что было элегантным, превращается в самогон с ва