Ну что, дорогие мои, садитесь поудобнее, потому что расскажу я вам сегодня историю душе...
Ну что, дорогие мои, садитесь поудобнее, потому что расскажу я вам сегодня историю душещипательную, прямо-таки фельетонную. Про зайца. Про самого обычного, серого, ушастого. Но горе у него было не обычное, а, я бы сказал, стратегическое. Жил-был заяц Косой. Фамилии у зайцев не положено, но если бы она была, то звучала бы гордо — Зайцев-Ушастых. И вот этот самый Косой, представьте себе, проснулся как-то утром не с того лаптя, глянул в лужу вместо зеркала и обомлел. Глаза-то у него, конечно, косые, но тут он разглядел главное: уши-то у него, братцы, не растут! В смысле, растут, но не туда. Одно ухо — вверх, как положено по зоологическому стандарту, а второе — вбок. И это не художественный свинг, это, понимаешь, производственный брак. И началась у зайца глобальная депрессия. Раньше он жил просто: капусту жрал, от лисы драпал, с зайчихой флиртовал. А теперь он ходит по лесу и комплексовать начал. Встречает ёжика — а ёжик, заметьте, вообще колючий, как ёрш для ванны, но даже он смотрит на ухо и ржёт. «Ты, — говорит, — Косой, теперь не Косой, а Кривоухий». И это, заметьте, ёж, который сам по себе — сплошная шутка природы. Дошло до того, что заяц перестал выходить из норы. Сидит, бедолага, уши лапкой приглаживает, философствует. «Вот, — думает, — у лисы хвост — загляденье. У волка пасть — хоть сейчас в Голливуд на роль злодея. Даже у того же ежа — шуба с иглами, как у рокера. А у меня — ухо-предатель. Как я теперь буду на опушке при луне перед зайчихой выступать? Она скажет: „А что это у тебя, милок, антенна в сторону левого уха сломана?" — и убежит к соседнему зайцу, у которого оба уха — как стрелки на вокзале, ровно вверх». И вот сидит он так, мучается, а в голове уже не капуста, а сплошная экзистенциальная жвачка. Вспомнил он, как его бабка-зайчиха рассказывала: «Раньше, при царе Горохе, у зайцев уши были такие, что ими можно было мух отгонять от целого огорода. А теперь, — говорит, — измельчал род заячий, уши стали хлюпкие, ветром их выдувает». И решил Косой, что он — последний из могикан, у которого одно ухо выродилось. Побежал он, стало быть, к филину. Филин у них в лесу — главный психотерапевт, потому что единственный, кто не спит ночью и умеет делать умный вид. Заяц ему: «Так и так, спасай, профессор. Ухо не растёт туда». Филин очки протер, посмотрел, поцокал клювом и выдал: «А ты, Косой, не парься. У тебя не увечье, у тебя — индивидуальность. Вон, смотри, белка скачет — так у неё хвост по кругу, как вентилятор. Бобр — тот вообще плоский, как чемодан. А ты — креативный. Будешь у нас неформалом. Сделай из уха пирсинг — шишку повесь, будут все завидовать». Заяц оживился было, но тут же помрачнел: «Так шишки-то я не ношу, я ж не модный, я ж заяц простой, серый. Мне бы на огороде у бабки Марьи капустку пощипать, а не по подиумам ходить». Филин вздохнул: «Ну тогда, — говорит, — есть вариант номер два. Иди к медведю. Он у нас в лесу — авторитет. Если он скажет, что ухо — огонь, значит, так оно и есть». Побрел заяц к медведю. Медведь, натурально, после зимней спячки слегка овощ, но с утра уже жужжит, медом объедается. Выслушал он зайца, мутным глазом глянул на ухо и говорит: «Слышь, косой. А ты в зеркало вообще смотришься? Ты посмотри на свой зад. У тебя так филейная часть развита — любому качку западло. А ты про ухо убиваешься. В нашем лесу, чтобы выжить, уши не главное. Главное — скорость. А с таким задом, как у тебя, ты и от лисы, и от волка на любом ухе удрать сможешь. Так что ухо твое — это не брак, это твоя фишка. Ты теперь не просто заяц, ты — заяц-модерн». И вот тут, дорогие мои, начинается самое интересное. Как только заяц перестал париться и принял своё ухо как данность, как только он перестал прятаться и вышел на поляну, гордо задрав одно ухо вверх, а второе вбок, — тут же на него начали обращать внимание зайчихи. Одна сказала: «Ой, какой необычный наклон! Это же новый тренд — ухо под ветер!» Вторая добавила: «У него, наверное, характер сложный, творческий. Такой не будет как все — клевер жевать и про запас прятать».