Ну что, дорогие мои, собрались тут родители? Или те, кто только собирается ими стать, ч...
Ну что, дорогие мои, собрались тут родители? Или те, кто только собирается ими стать, чтобы жизнь медом не казалась? Садитесь поудобнее, а я вам расскажу, какой я родитель. Точнее, какой я родитель стал, а каким себя представлял до этого знаменательного события. До рождения ребенка я был, как мне казалось, идеальным отцом. В мечтах. Я видел себя этаким мудрым наставником, который у камина, попивая коньяк (конечно, только когда дитя спит), объясняет чаду законы Ньютона, используя в качестве наглядного пособия яблоко и голову его младшего брата. Мы бы вместе читали умные книжки, ходили в музеи, и я терпеливо, с улыбкой, отвечал на его философские вопросы о смысле бытия. Ах, какая идиллия! Какая картина! Рембрандт бы заплакал от умиления. Реальность, как водится, подкралась сзади и ударила пеленкой по голове. Первое открытие. Ребенок — это не ученик. Это начальник. Суровый, требовательный, не признающий Трудовой кодекс. Его рабочий день начинается в 5:30. Без выходных. Перекуры запрещены. Обед? Вы шутите? Вы будете есть холодную кашу одной рукой, вторая в это время будет трясти погремушку с таким выражением лица, будто от этого зависит судьба свободного мира. А если вы замешкались — немедленный выговор в виде оглушительного крика. И попробуй тут забастовать! Второе открытие. Все знания, вся моя мудрость, дипломы и жизненный опыт разбиваются вдребезги о простой вопрос трехлетнего ребенка: «Пап, а куда девается суп, когда я его съел?». И вот ты, кандидат наук (ну, допустим), стоишь, открыв рот, и лихорадочно перебираешь в голове: циркуляция веществ в природе, пищеварительная система, закон сохранения массы… А говоришь: «Он превращается в силу, чтобы ты быстрее бегал». И сам себе тут же мысленно ставишь пятерку по педагогике. Потому что следующей вопрос: «А почему тогда из попы не бежит ручей?». Вот тут-то и понимаешь, что твоя научная карьера не состоялась. Третий этап — школа. О, это отдельная комедия. Ты, который последний раз открывал учебник математики когда Брежнев был генсеком, внезапно становишься главным экспертом по всей программе начальных классов. «Пап, объясни задачу!» — звучит как приговор. Ты смотришь на эти условия про «поезда, выехавшие из пункта А и Б». У тебя в голове один вопрос: кому вообще могло прийти в голову отправить эти два поезда одновременно? Не иначе, диверсанты! И начинается ночной марафон. Ты рисуешь схемы, объясняешь, жестикулируешь. Ребенок смотрит на тебя глазами, полными бездонной печали, и говорит: «У нас вообще-то по-другому проходили». И оказывается, что «новые методики» — это тайное знание, доступное только посвященным учителям и детям. Твоя же роль — сидеть рядом и выразительно вздыхать, создавая необходимый драматический фон для выполнения домашнего задания. А технологии! Раньше я гордо говорил: «Я продвинутый пользователь!». Теперь мой ребенок в семь лет устанавливает мне приложения, чистит кэш и смотрит на мои попытки найти настройки роутера как на первобытного человека, пытающегося добыть огонь трением палки об айпад. Он одним движением пальца делает то, над чем я бьюсь полчаса. И в его взгляде читается та же снисходительная жалость, с которой я когда-то смотрел на своего отца, не умевшего вставить кассету в видеомагнитофон, не перемотав предварительно пленку карандашом. Круг замкнулся. И вот сидишь ты, этот «опытный родитель», вечером после битвы за уроки, уборку и десять минут без телефона. Сидишь среди игрушек, которые, кажется, размножаются сами по себе в темноте. Смотришь на этого уже почти взрослого человечка, который, свернувшись калачиком, спит, уткнувшись носом в подушку. И понимаешь всю абсурдность и всю прелесть этого цирка. Ты не мудрый наставник. Ты — ассистент фокусника, таскающий ящики, пока чадо учится творить свои чудеса. Ты — каскадер, подставляющий себя под удары судьбы, которые предназначены ему. Ты — переводчик с детского на взрослый и обратно, часто путающий слова.