Ну что, дорогие мои, усаживайтесь поудобнее. Только не так, как вы обычно садитесь пере...
Ну что, дорогие мои, усаживайтесь поудобнее. Только не так, как вы обычно садитесь перед телевизором — враскорячку, с пультом в одной руке и бутербродом в другой. Сядьте по-человечески. Как Раневская. Вот она, кстати, умела сесть. И встать. И лечь. И вообще — она умела жить, этот великий человек, которого мы, увы, знаем только по цитатам в интернете, где их половина ей и не принадлежит. Но речь не о цитатах. Речь о том, как она говорила. О, это был отдельный вид искусства! Сейчас модно говорить «харизма», «энергетика», «вайб». А тогда это называлось просто — Раневская. И когда она открывала рот, даже мухи в театре, наученные горьким опытом, замолкали и прижимались к стене, чтобы не попасть под раздачу. Потому что слово Раневской — это не просто звук. Это — приговор, диагноз, откровение и анекдот одновременно, упакованные в одну короткую фразу, после которой собеседник чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку, но с юмором. Вот представьте: идёт она по коридору театра. Навстречу — молодой артист, весь из себя такой перспективный, в шарфике, с томным взглядом. И он ей говорит: «Фаина Георгиевна, а как вы относитесь к моей игре?» И вот тут наступает момент истины. Раневская останавливается, медленно переводит на него взгляд, — а взгляд у неё был, как рентген, только ещё и с подогревом, — и выдаёт: «Голубчик, я к вашей игре отношусь так же, как вы относитесь к моему возрасту. С уважением, но без интереса». Артист, естественно, испаряется. А Раневская идёт дальше, и уже в гримёрке рассказывает подруге: «Ты знаешь, он спросил, как я отношусь к его игре. А я ещё и не знала, что он играет. Я думала, он так в жизни кривляется. А он, оказывается, на сцене такой же. Какое горе. Но с другой стороны, какое счастье для зрителя — они платят деньги и видят это один раз, а я как завлит должна смотреть это каждый вечер. Бедный я человек». Вы заметьте, как она строила фразу. Никаких «как бы», «типа», «ну это самое». Она говорила чётко, как отрубала. И в этом была вся суть. Потому что наш современный язык, знаете, это же сплошное фиговое прикрытие. Мы говорим «я в тревоге» вместо «я боюсь», «я в ресурсе» вместо «я выспался», «перезагружаюсь» вместо «жру в три горла». А Раневская могла сказать: «Дорогая, ты выглядишь, как будто тебя неделю поливали из шланга, а потом забыли вытереть». И все понимали — это про то, что у подруги неудачный макияж. Однажды, говорят, к ней пришла поклонница с толстой тетрадью и говорит: «Фаина Георгиевна, я записываю все ваши афоризмы. Вот, например, вы сказали: "Если я когда-нибудь умру, все сразу вздохнут с облегчением"». Раневская посмотрела на неё, потом на тетрадь, потом снова на неё и говорит: «Милая, во-первых, это не афоризм, это констатация факта. А во-вторых, зачем ты это записываешь? Ты бы лучше записалась к врачу. Потому что собирать чужие остроты — это первый признак того, что у тебя своих мыслей нет. Или нет, погоди, есть второй признак — когда ты собираешь чужие остроты и выдаёшь их за свои. Тогда тебе уже не врач нужен, а адвокат». И вот что интересно. Мы сейчас живём в эпоху, когда все говорят, но никто не слышит. Мы рождаем терабайты словесного мусора. Мы пишем сообщения, где вместо «нет» ставим «неа», вместо «да» — «ага», а вместо «я подумаю» — «ну я хз». И вот представьте, если бы Раневская увидела нашу переписку. Она бы взяла вашу флэшку, посмотрела на неё с тем самым своим прищуром и сказала: «И это вы называете общением? А я-то думала, что вы просто печатаете пальцами в пустоту. Оказалось — вы ещё и вкладываете в это смысл. Какое заблуждение. Впрочем, как и вся ваша жизнь».