Ну что, дорогие мои, оставим в покое Америку и их там «новости». Поговорим о нашем, о р...
Ну что, дорогие мои, оставим в покое Америку и их там «новости». Поговорим о нашем, о родном. О тех, кто не ест бананы с нефтью, а куёт блоху. Да-да, о левшах! Вы думаете, левша — это тот, кто пишет левой рукой? Наивные! Вы ещё скажите, что тульский Левша — это просто кузнец с кривыми руками. Нет, дорогие мои, Левша — это состояние души! Это диагноз! Это, наконец, образ жизни, при котором здравый смысл идёт лесом, а гордость — в гору. Вот смотрите. Приезжает, значит, наш Левша в Лондон. Англичане ему, конечно, и «пожалуйста», и «сэр», и чай с молоком. А он им: «А покажите-ка мне, что у вас тут самое замысловатое?» Ему показывают микроскоп, а там — аглицкая блоха. Стальная, танцующая, с хитрым механизмом. Всё чинно-благородно, всё на микро-винтиках, всё с уважением. Что делает нормальный человек? Говорит: «О, наука!», кланяется и уезжает. Что делает наш Левша? У него аж руки зачесались! Он не может просто так смотреть на эту блоху, потому что в голове у него щёлкает: «А слабо ли нам, братцы, её переплюнуть?» Причём, заметьте, задача у него не «сделать лучше», а «сделать так, чтобы аглицкие носы утёрлись». Причём без всяких микроскопов, на глазок, потому что наш человек на ощупь думает. И вот он её, родимую, подковал. Всю, целиком. Каждую лапку. Мелкими гвоздиками, которые даже в лупу не разглядишь. Гордость-то какая! Апофеоз! Англичане в шоке, Левша в лучах славы. И тут главный вопрос: а зачем? Зачем подковывать блоху, которая и так пляшет? Вот это, дорогие мои, и есть загадка русской души. Мы не для пользы, мы для принципа! Мы не для того, чтобы механизм работал, а для того, чтобы доказать: «Мы можем! А вы, со своим микроскопом, — дураки!». И это же потом по всей нашей жизни. Встречаете вы такого Левшу в собесе. Ну, в смысле, в офисе. Сидит, пишет левой рукой, но настолько быстро и замысловато, что у правши от зависти глаз дёргается. Начинает он вам рассказывать, как надо перестроить работу компании. И несёт такую гениальную ахинею, что вы сначала смеётесь, а потом понимаете, что он прав. Просто потому, что он видит мир не так, как вы. Он видит его вверх ногами, но зато в трёхмерном изображении. Или взять наших мастеров на заводе. Приезжает дорогостоящий немецкий станок. Инструкция на три тома. Система безопасности, смазка каждые пятнадцать минут, датчики. А наш Левша берёт отвёртку, тыкает ею в одно место, потом в другое, говорит: «А у него тут, кажись, автопилот не задействован», — и запускает станок так, что он выдаёт двойную норму. Немцы приезжают, смотрят, офигевают: «Как? Здесь же предохранитель!» А Левша им: «Так я его отключил, чтобы не мешал!» И смотрит так гордо, как будто Сталина обогнал. А самое смешное — это их тяга к «улучшательству». Нет, ну вы задумайтесь. Есть у нас велосипед. Ну, велосипед и велосипед. Два колеса, руль. Так нет, Левша обязательно приделает к нему коляску, генератор и боковой прицеп для собаки. «А чтобы даром ездить!» — говорит. Хотя до работы ему сто метров. Он же не для удобства, он для процесса! Процесс — вот его наркотик. Или, например, приходит он в магазин. Видит импортный тостер. Красивый, блестящий, с подсветкой. Наш Левша сначала поцокает языком, потом купит, принесёт домой и… разберёт. Обязательно! Просто чтобы посмотреть, что внутри. Потому что у него в голове мысль: «А что они там за экономию сделали? Ага, нихромовая нить слабая. Надо нашу, авиационную, поставить!» И ставит. Тостер начинает жарить так, что хлеб вспыхивает. Зато быстро! И соседи в восторге, и жену не надо — сам хлеб подгоревший до углей, зато за пять секунд. И вот он такой весь из себя гениальный, с перепачканными мазутом руками, смотрит на своё творение, и на лице у него написано то самое: «Сделал. Красиво. А что толку — не спрашивай». Потому что если спросить, он обидится. Он же не для толку, он для души. Главная беда нашего Левши — это патологическая нелюбовь к инструкциям. Инструкция для него — это признание его неполноценности. «Я что, по-твоему, читать не умею? Я на глаз вижу!». И ведь видит!