Так и шли они. С утра шли, днём шли, и уже к вечеру, когда солнце, утомившись, плюхнуло...
Так и шли они. С утра шли, днём шли, и уже к вечеру, когда солнце, утомившись, плюхнулось за горизонт, как неудавшийся блин на сковородку, они всё ещё шли. И, главное, никто не знал — куда. И, что самое смешное, никто не спрашивал. Потому что если ты в этой стране, извините, в этом нашем общем доме, вдруг остановишься и спросишь: «Мужчина, а вы куда?» — то мужчина посмотрит на тебя так, будто ты только что предложил ему поменять паспорт на справку о невменяемости, и скажет: «А ты что, не идёшь?» И всё. И ты идёшь. Так и шли они. Впереди — солидный такой дядечка в пальто, которое помнит ещё застой, но держится молодцом. Рядом с ним — женщина с авоськой, в которой лежит буханка хлеба, три сосиски и какой-то таинственный свёрток, явно передаваемый по наследству. За ними — молодой человек с ноутбуком, который он держит, как икону, потому что внутри у него вся жизнь: и блог, и стартап, и фотографии кота. А в самом конце плёлся дедушка, который шёл медленнее всех, но с самым гордым видом. Потому что он уже давно понял: главное — не дойти, главное — не сбиться с шага. И вот идут они, и вдруг сзади раздаётся голос. Голос такой, знаете, начальственный, но с лёгкой хрипотцой, как будто человек всю ночь разбирал чужие ошибки. «А ну, стой! — кричит голос. — Куда претёте?» И все — стоп. Остановились. Повернулись. А это наш участковый. Или, может, не участковый, а просто человек в фуражке, но с очень важным видом. Смотрит на них и говорит: «Вы что, не знаете, что там ремонт? Трубу прорвало. Дальше хода нет». И тут начинается самое интересное. Потому что, если бы он сказал такое в любой другой стране, народ бы развернулся, пошёл обратно, выпил бы кофе, посмотрел телевизор. А у нас люди переглянулись, и дядечка в пальто говорит: «Как это нет хода? А мы всегда тут ходим». Женщина с авоськой поддакивает: «Я здесь с семьдесят пятого года хожу. И ничего. И труба не прорывалась». Молодой человек с ноутбуком начинает снимать на телефон, потому что это же контент! «Вот видите, — говорит, — как у нас всё устроено. Идут люди, а им говорят — нет хода». А дедушка молчит. Он молчит, потому что он видел и не такое. Он помнит, как в его молодости тоже шли. И тоже говорили «нет хода». А потом ход находился. Правда, другой. Но находился. И вот стоят они, спорят, и вдруг слышат — из-за поворота музыка. Такая, знаете, бравурная, маршевая. И выходит оттуда толпа. Вторая. Точно такая же. Только они шли навстречу. И вот они встречаются. И обе толпы останавливаются. И смотрят друг на друга. И никто не хочет уступать. Потому что как это — повернуть назад? Это же признать, что ты шёл не туда. А этого нельзя. Потому что тогда получается, что ты зря шёл. А зря ходить у нас не принято. У нас принято ходить со смыслом. Даже если смысл — это просто дойти. До точки. До остановки. До забора. До конца света. Главное — не остановиться. И вот тут я, как Задорнов, должен вам сказать: а вы заметьте, что ведь все эти люди — они не просто так шли. Они шли, потому что услышали утром, что где-то там, в конце улицы, открыли новый магазин. Или, может, раздают бесплатные календари. Или, может, просто кто-то сказал: «Слышал, там интересно». И всё. И пошли. А теперь, когда дороги встали, они готовы стоять часами. Стоять и смотреть друг на друга. И каждый думает: «Ну кто первый — тот дурак». И стоят. И никто не идёт. И вот проходит час. Другой. Начинает накрапывать дождь. Дядечка в пальто достаёт газету и накрывает голову. Женщина с авоськой прячет свёрток под мышку. Молодой человек с ноутбуком продолжает снимать. «Это же эпическое видео», — шепчет он. А дедушка, наконец, открывает рот. И говорит так тихо, но все слышат: «А я помню, как в сорок третьем мы тоже так стояли. Только тогда у нас были немецкие танки впереди. Мы стояли и думали: ну всё, приехали. А потом ничего, развернулись и пошли в обход. И дошли». И все на него смотрят. И думают: «Вот дед даёт». И тут — будто по команде — начинают разворачиваться. Медленно, нехотя, но разворачиваются. И идут в обход. Через дворы.