Ну что, дорогие мои, усаживайтесь поудобнее, потому что сегодня я вам расскажу про имя....
Ну что, дорогие мои, усаживайтесь поудобнее, потому что сегодня я вам расскажу про имя. Не про какое-нибудь там «Джон» или «Ганс», а про наше, родное, загадочное русское имя. А конкретно — про имя одного величайшего нашего поэта, Николая. Стоп! Не переключайтесь. Я понимаю, что вы уже подумали: «Ну все, Задорнов опять за рыбу гроши». А вот и нет. Я не про того Николая, который с кудрями и про «мороз и солнце». Я вам про другого Николая. Про того, которого, может, и не было, но который есть. Понимаете? Есть же поэт Сергей Есенин. Есть Александр Пушкин. Есть Владимир Маяковский, который «кройся, воля, как в гробу». А есть Николай Д. И вот тут, дорогие мои, начинается самое интересное. Я вам сейчас открою страшную тайну. Гениальность поэта, она ведь не в фамилии. Ну, почти не в фамилии. Вы представьте: был бы Пушкин не Пушкиным, а, скажем, Пупкиным. Ну, представили? «Мороз и солнце, день чудесный, еще ты дремлешь, друг прелестный, Пупкин, красавица, проснись». Согласитесь, звучит уже не так возвышенно. А если бы Есенин был Таракановым? «Отговорила роща золотая, Таракановым веселым языком». Что-то уже не то. А уж если бы Маяковский был Шкафом? «Послушайте, товарищ Шкаф, а если звезды зажигают — значит, это кому-нибудь нужно?» Ну, вроде даже логично, но не та высота полета. Так вот, Николай Д. Он знал эту тайну. Поэтому он не стал мучиться с псевдонимом, как тот же Ленин или Сталин. Он просто взял и оставил одну букву. Одну, Карл! И это гениально. Потому что буква «Д» — она же просто буква. Она ничего не значит. Но в контексте русской литературы она значит ВСЁ. Это как соль в супе. Попробуй вынь соль — будет преснятина. И вот Николай Д. — это та самая щепотка соли, которая делает нашу литературу острой, а жизнь читателя — невыносимо любопытной. Вы только вслушайтесь: «Николай Д…». Сразу возникает вопрос: а что за Д? Даль? Дурак? Добрый? Дракон? Гений? Может, это сокращенно от «Достоевский»? А вдруг на самом деле его фамилия была Длиннополый? Или Двухметровый? Или, не дай бог, Дырявый? Нет, вы не смейтесь. Я вот лично знал одного поэта, у которого фамилия была Дормидонтов. Так он целый год ходил и просил называть его «Д. Дормидонтов», потому что «Дормидонтов» — это слишком по-дурацки, а «Д.» — это загадочно. Потом выяснилось, что он вообще-то не Дормидонтов, а Козловский, но в паспорт уже не полезешь. А Николай Д. — он не такой. Он изначально взял эту букву и на ней построил всю свою философию. Вы думаете, почему он даже на фотографиях всегда с закрытым ртом? Правильно! Чтобы не проговориться. Однажды его спросили: «Николай, скажите, а что означает ваша „Д“?» А он так хитро прищурился и говорит: «Это не „Д“. Это „Д.“ с точкой. Почувствуйте разницу». И ушел. А мы остались и чувствуем. Чувствуем, что мы — ничто перед такой глубиной. Он писал так, что критики рыдали. Не от умиления, а от бессилия. Потому что его стихи невозможно было разобрать на цитаты. Вот, к примеру, Пушкина разбирают: «Умом Россию не понять». Всё ясно, всё гениально. А у Николая Д. стихотворение «Воспоминание о завтрашнем дне» состояло из одного слова: «Ну». И всё. И вот сидят критики, думают: а что он хотел сказать? Что это — экзистенциальный крик души? Или просто он заснул на половине строки? А Николай Д. сидит в первом ряду и улыбается. Потому что смысл-то был! Но он знал, что если он его скажет, то все скажут: «А, ну это просто „ну“». И тогда загадка исчезнет. А загадка — это его главный капитал. Вот вы спросите: а что, так можно было? Был ли вообще этот Николай Д.? Я вам честно отвечу: был. И не один. Их было много. Целая плеяда Николаев Д. Они собирались по вечерам в подвале какого-нибудь дома на Тверской и читали друг другу свои произведения. Причем, чтобы не путаться, они друг друга называли просто: «Эй, Д!» Или: «Слышь, ДД!» Это когда два Николая Д. приходили одновременно. А однажды пришел Николай Д. и Николай Б. Так Б. с тех пор больше не появлялся. Покусанный был, да.