Ты свое отнянчила 😳 — Ты выставила родную дочь с младенцем на улицу! Ты хоть понимаешь...
Ты свое отнянчила 😳 — Ты выставила родную дочь с младенцем на улицу! Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Мамаша ты непутёвая! Наталья не ответила сразу. Внутри поднялось что-то горячее, но она задвинула это поглубже. Тётя Тамара по другую сторону трубки даже не пыталась разобраться. Ей нужен был виноватый. — Тамара Ильинична, ей девятнадцать. Не девять. — И что, что девятнадцать? Ребенок для матери всегда ребенок, даже в пятьдесят. Но тебя, я вижу, это не касается, милочка. — Я не буду это с вами обсуждать. И я вам не милочка. Наталья сбросила звонок. Руки подрагивали. Она села на табурет, уставилась в стол. На экране телефона мигало: «Смена через сорок минут». Дописать отчёт, переодеться, добраться до кафе. Ещё один вечер на ногах. Она не монстр. Она просто устала так, что усталость стала частью тела, как цвет глаз, например. ...Когда-то Наталья сама осталась одна. Ей восемнадцать — мама в онк.ологии, через полгода — пох.ороны... Девятнадцать — муж разбился на трассе, возвращаясь из командировки. Осталась дочь. Три месяца. Крошечная, тёплая, беззащитная. Тётя Тамара — мамина сестра — тогда сказала: — Держись. Если что — звони. Наталья звонила. Сначала просила посидеть с Лерой, потом — одолжить до зарплаты. Тамара отвечала спокойно, без злобы, но твёрдо: — Наташ, я бы рада. Но у меня своих забот хватает. Денег нет, а сидеть с дитем - у меня времени нет. Слова поддержки были. Дела — нет. И Наталья перестала просить. Просто делала. Ночами не спала, на двух работах пахала, Леру таскала с собой в сумке-кенгуру. Было так тяжело, что иногда она садилась на пол посреди комнаты и молча плакала. Без звука. Чтобы дочь не проснулась. Выжила. Вырастила. Думала — дальше будет легче... Потом у Леры появился Стас. Худой, с бегающим взглядом, вечно в куртке размера на три больше. За ним следом шла репутация: дрался, пил, дружил с теми, кого нормальные люди обходили стороной. — Что ты в нём нашла? — спросила Наталья за ужином. — Он хороший. Ты просто не знаешь его. — Я знаю, что его три раза забирала пол.иция. — Это всё враньё. Наталья не стала спорить. Поняла: бесполезно. Дочь смотрела на Стаса так, будто он был единственным, кто её понимал. Хотя он не дарил ей ничего, кроме пачки дешёвых сиг.арет и обещаний покатать на мотоцикле. Однажды Лера не вернулась к десяти. Телефон молчал. Наталья обзвонила всех, кого знала. К одиннадцати была уже в панике — собиралась звонить в пол.ицию. Лера пришла в полночь. Спокойная, будто ничего не произошло. — Где ты была?! — Гуляли. Забыли на время посмотреть. — Ты с ума сошла? — В смысле? А ты кто, мама-надзиратель? Я могу гулять, сколько хочу. Я свободный человек. Наталья смотрела на неё и не узнавала. Это была не её дочь. Или — её, но та, которую Наталья никогда не знала. — Пока тебе нет восемнадцати, я отвечаю за тебя. Ещё раз так сделаешь — я найду тебя через полицию. И кавалеру твоему не поздоровится. — Попробуй только, — Лера сощурилась. — Я на тебя же заявление напишу, скажу, что ты меня бьешь! Наталья тогда промолчала. Не потому что струсила. Потому что поняла: дочь прекрасно знает свои права. А про обязанности — не желает слышать. ...Беременность Лера объявила за ужином. Буднично, будто сообщала расписание пар. — Мам, я беременна. Наталья уронила вилку. Внутри нее стало тихо — как перед взр.ывом. — Сколько? — Два месяца. — И что вы собираетесь делать? — Рожать. А что? Наталья посмотрела на дочь. Лера сидела, поджав ноги, и смотрела на неё с тем выражением, которое она знала слишком хорошо. Упрямство. Глухое, непробиваемое. — Стас не работает. Ты не работаешь. Жить на что будете? — Он устроился. На стройку. Уже как месяц. — А доучиться тебе? — Доучусь. Потом.